Проехал по знакомым с детства улицам и развилкам. Мимо магазина, в котором с другом вместе летом сдавали пустые бутылки и покупали на вырученные деньги жвачку. Мимо клуба, во дворе которого играли с пацанами в ножички. Мимо памятника, где собирали разноцветные пульки от игрушечных пластмассовых пистолетов…
Проехал мимо длиннющего забора, вдоль которого росли деревья, а в глубине находилась большая, отремонтированная несколько лет назад, школа. Раньше возле школы всегда тусовались дети. Кто-то играл на футбольном поле, кто-то развлекался на качелях, кто-то просто гулял. Сейчас там не было ни души. Пусто, как будто я вновь попал в какую-то очередную заброшенную деревню. Говорят, детей в школе осталось мало. Многие кабинеты не отпирались со дня масштабного ремонта.
Наконец, подъехал к нашему уже не нашему дому. Сердце отчего-то забилось сильно-сильно.
Вышел из машины. Задумался.
А ты, родимый, постарел, осунулся. Бревна почернели, пакля кусками повылезала наружу, краска на фронтоне и наличниках выцвела, облупилась. Прохудившаяся крыша обгажена птицами. Крыльцо покосилось. Сад зарос сорняками и травой. От скворечника осталась только дощечка, на которую он был прибит. Скамейка развалилась. И, что самое страшное, ничего с твоей старостью мы поделать не можем. Ты больше не наш, мы тебя предали, продали… Чувствуешь ли ты, что мне это тоже невыносимо?.. Теперь мы можем только приезжать и со стороны наблюдать как ты увядаешь. Как посещают неизлечимо больного родственника. Все вокруг топчутся, переглядываются, говорят пошлым полушепотом. Хочется помочь, отвлечь, но все без толку… Уж лучше бы тебя снесли и построили какой-нибудь коттедж, чем эти мучения. Реально! Новый оцинкованный забор вокруг выглядит как издевательство. Куда же пропали эти чертовы хозяева? Почему они не приезжают? Почему ты смотришь на меня так по-доброму, ласково, почему не злишься, не гонишь меня? Неужели соскучился? Неужели у тебя еще остались какие-то чувства к нам, ко мне? К тем, кто бросил тебя одного, позабыв все, что ты нам дал?!
Слезы наворачиваются на глаза.
А помнишь, как в детстве зимой я залез на крышу и на ледянках скатился вниз в сугроб? Утонул в снегу. Еле выбрался. Снег забился во все щели: в валенки, в рукава, под штаны и даже за шиворот. Вот и попало же мне от мамы! Я тогда подвернул руку. Замерз, заболел. А ты меня отогрел теплотой печки, вылечил. Всю неделю я провалялся на печи в обнимку со своими игрушками и спускался только поесть и попить.
А как я всюду запирал за бабушкой двери, когда она выходила на улицу, помнишь? То входную на замок, то дверь от веранды на вертушку, то от сарая на щеколду. Бабушка не знала, то ли плакать, то ли смеяться. Уж и намучилась она со мной! Маленький я был, несмышленый…
А помнишь, ветер сильный поднялся? Тогда в округе у нескольких домов снесло крышу, скривило курятники, опрокинуло ворота. Говорят, в это утро куры летали по улицам как дикие свободолюбивые птицы. И кричали: «курлы-курлы!» А ты держался изо всех сил, выстоял. Я даже ничего не заметил. Спал под теплым мягким одеялом, в то время как ты всеми силами оберегал мой сон.
Дом, который построил дедушка. Дом, в котором мы жили. Дом, который мы потеряли. Наш дом…
Винить некого, кроме самих себя. А это самое обидное.
Вдруг какой-то комок подлетает сзади и прыгает мне на спину, выводит из оцепенения. Заливается безудержным лаем. Аргус! Соседская собака! Друг детства.
Обнимаю его крепко-крепко, а он облизывает мне лицо своим большущим шершавым языком. Такой мохнатый, вонючий. Пачкает лапами одежду, но мне все равно.
И ведь, как и я, рад до усрачки! Кому, спрашивается? Мне! Не забыл, значит, не обиделся. А ведь я не приезжал несколько лет…
Хочу разглядеть его со стороны, но он все лезет и лезет обниматься, как пьяный. Виляет хвостом, подвывает. Роняет меня на землю. А я лежу на спине и смеюсь как ненормальный.
Тут подходит Хлюп, а за ним след в след бегут три маленьких щенка!
- Хлюп, это что такое? – спрашиваю его, давясь от хохота. Он выглядит как курочка наседка с маленькими цыплятами. – Ты что, в детский сад устроился работать?
Хлюп – наш сосед. Не знаю, откуда взялось у него это прозвище, но так его называли все. Еще с древних времен. Мелюзга уважительно говорила «дядя Хлюп», реально.
- Это Аргуса... привел, – отвечает Хлюп, подает руку, поднимает меня с земли. Обнимает по-отцовски. Стряхивает с меня дорожную пыль. И говорит так запросто, будто мы с ним только вчера виделись.
Хлюп не любил особо размусоливать, и говорил всегда обрывками фраз. Так что за его словами всегда нужно было додумывать.
- Похожи?
- Похожи, - соглашаюсь с ним. – Такие же важные, как и их отец!
Щенята не отходят от Хлюпа ни на шаг, так и трутся возле его ног, не давая нормально ступить.
- Ты че? – интересуется он. С его слов это означало: «Ты-то тут как нарисовался? Через столько лет. Все хорошо?»
- Нормально, - отвечаю. - Просто захотелось приехать… повидаться. Как вы тут?
- Да потихоньку, вона, - улыбается он, показывая на щенков. Это значило: «Все так же, без изменений. Вот только прибавление у нас, как видишь».
Хлюп жил один. Семьи у него не было. Вернувшись с войны в двадцать лет, он и в пятьдесят не смог привыкнуть к обычной жизни. Старался не пить, но если начинал, уходил в долгие запои. Говорил, что до сих пор ему снятся окопы и бомбежка. Но подробностей никогда не рассказывал, как бы мы его не расспрашивали и не просили. Только махал рукой…
- Отец был, – Хлюп повернулся к нашему дому, с грустью оглядел его, будто только что заметил, в каком плачевном состоянии он находится. – Искал… Никого. Замки хотел… Мое, говорит. Перееду. А я – нет. Ведь да? Нельзя… Бутылку принес.
Видно было, что он очень старается мне все объяснить, передать... Но я и так все понял. Он хотел сказать:
«Отец твой приезжал недавно, заходил ко мне. Все пытается найти хозяев. Но они так и не появлялись. И никто не знает, как их найти. Отец говорил, что вот возьмет, взломает замки – и переедет. Что это его родной дом, что бы там ни было написано на бумагах. Но я его отговорил. Это ведь незаконно, да? С такими вещами не шутят. По правде говоря, еле остановил. Пришлось сбегать за бутылкой». Ну или что-то вроде того. Давно я уже не переводил его тарабарщину.
Я слушал и кивал. Сказать мне было нечего.
- Прикинь… гвоздодер – в сумке. Это что же, а? Говорил ведь… Эээээ!
Хлюп махнул рукой.
Я переваривал в голове его слова:
«Представляешь, у него в руках был гвоздодер! Он его в сумке с собой привез. Это до какого отчаяния, значит, он дошел, а? Я ведь ему говорил тогда - не продавай, оставь, жалеть потом будешь. А он… Э-эх!»
Мы подошли к его дому и сели на скамейку. Наша-то была сломана. Аргус тоже взобрался на скамейку и сел рядом с нами. Положил голову мне на колени. Щенки крутились возле забора. Хлюп закурив сигарету, глубокомысленно проговорил:
- Собака…
Это, наверное, означало следующее:
«Удивительно, как Аргус по тебе соскучился. Собака вроде – а все равно чувства имеет».
- Я тоже соскучился, - говорю. – Странные это ощущения, Хлюп, если честно. Непривычно даже…
Он засмеялся, обнажив свой беззубый рот.
- Жизнь, а? – сказал он, раздумывая. – Город, город… Херня там! Тьфу!
Вот точно – слепой больше всех видит, молчун больше всех болтает.
Продолжаю про себя переводить его слова:
«Вот жизнь – странная штука, да? Все бегут в город, бросают дома своих предков, ищут там чего-то. А что там есть – ты скажи? Одна шелуха. Ходят все такие напыщенные, будто знают что-то такое, чего другие не знают. Тьфу! Смотреть тошно».
Я, конечно, немного приукрашиваю, но не думаю, что сильно.
Я улыбнулся его словам. Хлюп продолжал:
- В деревне все: привет! Здорова! А там? Дурак! Идиот! Деньги, деньги. А тут – бутылка, и все! Вот и я…
Этот бессвязный набор слов означал:
«Вот согласись, в городе невозможно представить, что ты идешь по улице и вдруг здороваешься с незнакомым тебе человеком. Ты просто напугаешь его. Тебя примут за сумасшедшего. А в деревне это норма. Даже если ты приезжий и знать не знаешь кто это такой. Не поздороваешься – не красиво. Не поймут.
В городе все исчисляется деньгами. За любую услугу нужно платить. У каждой работы есть своя цена. В сельской местности люди стараются помогать друг другу либо безвозмездно, либо за условную единицу – за бутылку.
Я не знаю, где лучше, а где хуже. Как правильнее жить? Просто так есть. И мне поэтому ближе деревня…»
[justify]Не люблю спорить, тем более не хочется это делать с Хлюпом, но все же я отвечаю