Это было чудо. Настоящее и нереальное. Чудо жизни. Не похожее на отрепетированные и драматические религиозные чудеса вроде проявляющихся в облаках, на оконных запыленных окнах и в серых сырых углах крестьянских жилищ ликов мучеников или размытых очертаний фигур святых, рьяно и горячо любимое, и приветствуемое религиозными фанатиками.
Это было чудо сна. Если не вещего, то настолько подлинного, что создавалось ложное впечатление доподлинности происходящего в самом сне. Увиденное впечатляло и заставляло трепетать душу. Неясные голоса, тонкий смех и невнятное бормотание, будто молились на незнакомом и труднопроизносимом языке и лились ало-мерцающей волной нефритовые звуки.
Глазами и кожей лица ощущал трогательно-неловкие боязливо-ласкающие прикосновения чего-то невероятно воздушного, как эфирное наслаждение. На губах внезапно оседала пыльца диковинных цветков из высокой элегантно-скромной и высокой фаянсовой вазы сладким ощущением не совершившегося греха, но неминуемо-горького наказания.
***
Полуодета, полуобнажена
Она стоит у ночного окна.
Тлеет в мрачном стекле уголёк сигареты.
«Что сейчас: осень, зима, весна?»
– «К сожалению, лето…»
***
Как же всё незатейливо-романтично! Полутона, полу-цвет, полумрак, полусвет и обширнейшая гамма послевкусия всё тех же самых неопределённо-сдержанных «полу»: вполголоса, вполглаза, вполсилы. Полумрак рассеивается. Выступают размытые силуэты. Мужской, пахнущий резко угольной сажей, и женский, источающий тонкие флюиды неземного благовония.
Вполголоса насмешливое шепелявое бормотание; вполголоса робкий, несмелый смех, даже кокетливо-лиричное хихиканье. «У меня какой-то творческий… хм… застой…» – «Всё-то шутите…» Снова туманное бормотание, снова синкопный смех. Откуда-то оттуда, из полумрака полусонного полупространства нудное полу-пение-полу-речитатив хриплым голосом давно курящего человека: «Любовь – орудие отбора. Половое чувство – орудие вырождения». Следом бьёт в лицо жуткая волна горячего плавящегося воска и удушливое обволакивание ладана. «Мужчина есть Любовь в Мудрости. Женщина – Мудрость в Любви». Глухой, полу-сдерживаемый женский стон, подавляемое сладко-томное дыхание мужчины. «Ты – орудие отбора или вырождения?» – «Ты мудра в любви?» – «Я опытна в мудрости». Через тернии сна к звёздам сновидений прорывается мой неокрепший дух и сознание воспаряет под серебристые россыпи звёзд и в нос шибает, неопределённо-снизу-сверху, с земли, из самых влажных и смердящих уголков, из самых жутчайших бездн зловония утончённо-элегантный угар изощренного разврата…
***
Чего же ждёшь: то рвёшься в бой, то медлишь.
Ужель сомнение взяло и ни во что не веришь.
Вот тело гладкое моё, изгиб бедра крутой.
Скорей входи в мои врата, желанный мой.
***
Если бы мне преподнесли чашу и сказали: это божественный эликсир, испей и исцелись от любви, – ни за какие коврижки не стал бы экспериментировать над собой. Зачем нужно исцеление от любви? Каков прок? Допустим, выпил эликсир и исцелился. Дальше какие действия?
***
При чём тут дама в шляпке с вуалью?
Боюсь, объяснение получится не гладким и аргументированным, а сбивчивым, скомканным и, что ли, глупым…
Все наши яркие, запомнившиеся детально воспоминания из детства. С возрастом происходящие события не так свежи, тускнеют, не успев случиться, и, что хуже всего, забываются напрочь. С чем это связано, затрудняюсь ответить. Есть ли это особенность человеческой памяти или это строго индивидуальная определённость конкретного индивида. Понятно, магический и загадочный образ дамы в шляпке с вуалью не возник на пустом месте. Воздушный, он витал сродни духу над скоплениями человеческих масс и выборочно находил жертву. Огненно-мрачные вихри воспоминаний, изредка налетающие из безвозвратно ушедшего прошлого, с бессердечным цинизмом веяли над головами, не причиняя вреда. И всякий раз во время сих ментальных экзекуций таинственный образ неведомой фам фаталь виднелся через сквозную тёмно-зелёную стену, абстрактно отделяющую существующие миры явные от вымышленных. Видения всегда вызывали пароксизм сердечной и душевной боли. Однажды выбор пал на меня, ещё маленького мальчика, едва научившегося говорить складно и смешно. Постараюсь реконструировать нахлынувшее ощущение, вызвавшее одновременно подъём и упадом сил. Я начал задыхаться и искать спасения, открывая и закрывая безмолвно детский беспомощный рот. Со стороны никто не обратил на меня внимания. Ни родственники, с кем отправился на воскресную прогулку в летний парк, ни прочие отдыхающие, фланирующие по тропинкам и дорожкам; они шли, веселясь и смеясь, шутя и рассказывая анекдоты, бесконечно беспечные. В маленьких кафе сидели за маленькими круглыми столиками на плетёных стульях под парусиновыми тентами. Ели мороженое и пили лимонад. Ели заварные пирожные с кремом и свежими ягодами ли бисквитные палочки, политые сиропом и посыпанные сверху сахарной пудрой, запивая одно сладкое удовольствие другим, не менее вкусным и ароматным на свежем летнем воздухе, наполненном ароматами солнечного дня. Они не видели моих мук. Они не замечали моих страданий. Они были слепы и произошедшее со мной было сокрыто от них. Они были увлечены собой и естественно им не было дела до меня, опрокинутого из одной реальности в другую, летевшего вверх тормашками среди огненно-мрачных вихрей ещё не успевшего сформироваться какого-либо воспоминания.
***
Я никому не рассказал о нахлынувшем на меня новом для маленького мальчика чувстве – эротизме, хотя тогда это слово было для меня неизвестно. Даже если бы и поделился, по детскому разумению полагая на опыт взрослых, тогда в моём лексиконе не было необходимых слов, своими смешными словами, сбиваясь, краснея, потупясь, думаю, вряд ли кто из них поверил моему рассказу. Назвали бы чушью, вздором, мальчишеской выдумкой и фантазией и на этом всё бы закончилось. Из этого вынес на всю жизнь урок: рассказывать можно что угодно, но не всем подряд.
Маленькое, как и я, эротическое чувство, карликовое, росло со мной. На беду, нет ли, оно преследовало меня (я-то от него не убегал на маленьких кривых ножках) и туманный образ дамы в шляпке с вуалью начинал спонтанно формироваться в моём сознании.
Принято считать первым признаком эротизма у детей, исповедуя принципы дедушки Фрейда, подёргивание мальчиками девочек за косички или маленькие щипки, этого высокого чувства, этого движения наших чистых устремлений.
В формировании этого образа, воздушного, неземного, туманного много позже, в пору возмужания, приписывал репродукции с картины Ивана Крамского «Незнакомая» и выученного наизусть стихотворения Александра Блока «Незнакомка», с туманами и прочими неизвестностями. Репродукция висела у нас дома в золочёной, красивой, с орнаментом багетной рамке. Впрочем, эта же репродукция в те годы была почти в каждом доме. Загадочный взгляд мистически красивой молодой женщины завораживал и притягивал, рождал неясные желания и увлекал в скрытые знаки и символы, в их разгадку, спрятанные на заднем плане картины художником.
Я рос. Росло моё ощущение эротизма. Ни в какое сравнение с ним и вместе с ним связанными эманациями не шли жидкие косички девочек-ровесниц в коротеньких платьицах. Явь и сны, полные чарующих эротических откровений, наполнялись новыми образами и сюжетами. Возбуждённое воображение уносило на своих фрегатах под полными парусами в необозримые любовные и чувственные пространства, наполненные приятными непристойностями и шаловливыми острыми мечтами.
В то же время заметил, что начинаю засматриваться на девушек старше меня. Они щеголяли своими женственными, почти сформированными формами и прелестями, создавая стойкое уверенное восприятие женской красоты. Шатенки, блондинки, брюнетки, с крашенными волосами во все цвета всех типов колеров, какие предлагала индустрия красоты.
