Винокур

[justify]
             Стояли тогда старые, добрые доперестроечные времена. Когда ещё, вакханалия пресловутой перестройки не сотрясала общественные устои того государства, и оно, казалось, вполне себе, долговечным. Однако партийная бюрократическая гниль своей не компетенцией и коррупционной деятельностью, уже серьёзно подъела эти, как тогда казалось, и внушалось пропагандой, незыблемые устои. Но время краха было уже не за горами. Предотвратить его не смог, да и не хотел, наш грозный  Кэ Га Бэ, ему попросту, не нужно было этого.

                 Обыватель  вживую хорошо это всё видел, видел, как жила партийная верхушка, отгородившаяся всякими привилегиями от трудящихся, хотя его всячески заставляли это не видеть и не верить глазам своим. Тем самым, барствующая партийная верхушка представляла собой пародию на лозунг – кто не работает, тот не ест. –  Как партийная бюрократия сладко пила, жрала не работая. Ну, так ладно,  а что же, тот самый Винокур?  Выше  сказанное имеет некоторое, скорее всего комическое отношение и к нему, как некий социальный, психологический и даже идеологический фон, или контекст тем, что связано оно не только с его жизнью, но и с какими-то его думами и переживаниями.

            А что я пью?  Так  вопрошал, иронично, с горечью, хмурясь, много пьющий тогда Винокур. Увязающий в трясине алкоголизма, сильно измученный им. Он будто оправдывался перед кем-то, или отмахивался от назойливых вопросов, если ему, так осторожно, чтобы не вызвать у него злобы, намекали  об этом его пороке, Будто, он послушается их и обратится в воинствующего трезвенника, клеймящего алкоголизм и изгоняющего его из своей жизни. И прекратятся тогда все его апокалипсические видения.  А пока, отвечал тому кому-то, вошедшее у него в привычку –  а то и пью, что всё равно, всё скоро рухнет! Обратится в тлен! Впереди не коммунизм, а тотальный крах, – яростно кричал он такие пророчества, подобно древним и теперешним прорицателям и мудрецам. Это у него был такой, не обычный, сопровождающий его пьяные проделки –  аккомпанемент. Мол, что вы обращаете внимание на такую ерунду – пьянства, когда впереди только, катастрофа, и нет от неё никакого спасения.  Такое  тяжёлое предчувствие, было у него только, тогда, когда он находился в очередном алкогольном запое, будто находясь, в гипнотическом трансе он видел такие, как казалось сторонним, какие-то фантастические, устрашающие видения. А пока, вопреки пророчеству Винокура, стояла относительно лёгкая, не принуждённая во многом и для многих жизнь, позднее её назовут временем «застоя». Эпоха «дорогого» Леонида Ильича.

  Конечно,  его пророчества никто тогда всерьёз не принимал. Думали: мало ли чего спьяну может грезиться, казаться, известное дело, иные, допиваются и до того, что и с чертями разговаривают. Услышав, вдруг однажды  – зовут их по отчеству,  ну, там Палыч, Семёныч, Иваныч, глянут, – а это, чёрт! Вот это чудеса! Являются к ним черти,  для задушевной беседы с ними, прямо из преисподней, больше вроде, не откуда. И чертей же, ждущих своего часа, на всех хватает там.  Или, ещё и до голосов допиваются, зовущих их куда-то далеко, далеко в какую-то  заоблачную даль. Ну, а здесь подумаешь, допился до чего, что крах какого-то там мифического коммунизма ему начал грезится по ночам и дням, когда находился в тяжёлом состоянии сильного алкогольного опьянения, хотя кругом плакаты настойчиво взывали тогда вперед к победе коммунизма, будто хотели опровергнуть его такие видения и суждения. Мол, оглянись и посмотри внимательней вокруг. Ну, а кто-то, всё чаще слышит голоса  из прекрасного далёко, и зовут они их в чудесные края. И мало ли, до чего ещё допиваются, и чем грезят. Винокур же, на протяжении долгого времени, всё грезил крахом коммунизма, наверное до того времени когда этот крах произошёл – реализовался, успешно заменился капитализмом, призрак которого долго бродил по стране, ещё за долго до Винокура пророчеств.

        Эпоха  глубокого застоя царствия партократии  закамуфлированного под социализм, сменилась,  подувшим «свежим» ветром перемен, принёсшим эпоху глубокого отстоя,  царствия тотально коррумпированной бюрократии с новым паразитическим сословием из бандитов, воров, аферистов и мошенников – пресловутый олигархат. Осчастлививших общество, сворой многих десятков или уже сотен миллиардеров, нужных этой подыхающей стране, как собаке пятая нога.    Закамуфлировали  его теперь под «демократию»  с «либерализмом». И  всё так же, беззастенчиво, как прежде, врут, врут и врут, уже остановиться не могут. Не писать же, теперь, плакаты – да здравствует царствие коррумпированной бюрократии и олигархии воров, мошенников и взяточников, и, во веки веков.  Они  давным-давно обустроили под себя эту страну, чем так сильно, был озабочен вернувшийся из своего давнего изгнания, известный тогда старец, не понимавший бессмыслицу этой затеи. И крах этого царствия, уже не пригрезится не только никаким Винокурам, но, даже, и Кавкам. И  не страшны теперь, ему никакие революции, перевороты, свежие ветры перемен с перестройками, ни вал девятый, да хоть ураганы перемен, ему всё нипочем. Оно живёт себе и здравствует во, веки веков, меняя лишь, свои псевдонимы, в зависимости от того, откуда дуют ветры перемен.  Советами  и рецептами того старца, обеспокоенного, видимо, жутким состоянием деградирующего общества и государства, они не нуждаются вовсе. В деле обустройства этой страны они воспользовались советами и рецептами вовсе не этого старца. Они воспользовались советами и рецептами ростовщиков из тёмной ростовщической мошеннической конторы МВФ, с которыми они партнёрят, вместе грабят эту несчастную страну. Они уже давно обустроили эту страну, так, как им это было нужно, совсем не так, как это грезилось, возомнившему свою нужность здесь, старцу. Не понимал бедняга, что он со своими советами и рецептами здесь никому не нужен. Мог и не торопиться сюда со своим возвращением. 

      И вообще,  ни  в каких иных  обустроителях,  властвующее в стране жульё не нуждаются вовсе. Вон их, сколько этих обустроителей  рвётся к власти во всякие там думы, в меры, и в прочие тёплые и хлебные места, друг друга затоптать, готовы, чтоб только прорваться туда. Это они нам втюхивают, что стараются, якобы для нас, обустроить эту страну.  Ну, а на самом  деле все эти рвущиеся к власти обустроители – на  самом деле разорители страны, озабочены только одним и имеют одну единственную цель, обустроить страну так, чтобы им жилось и весело, и вольготно и в полном достатке,  промышляя воровством, взяточничеством и аферами.  Этим обустроителям почему-то не хочется, чтобы знали о них, как о банальных стяжателях, (ворах, взяточниках, мошенниках, казнокрадах и т.д.). Они  хотят слыть «элитой», чтобы так их величали. Уж не  этот ли,  теперешний отстой грезился тогда Винокуру и так пугал его?

          По истечению времени, барствующая верхушка партократии, с её молодой порослью, озабоченных карьерным ростом и жаждой бабла, восседавших тогда в обкомах, горкомах ВЛКСМ, маявшихся от безделья, наслушавшись агентов влияния Запада, о том, как прекрасен этот мир, там у них на Западе. И  решили,  наконец,  покончить с социализмом и глубоко  чуждой им, так и не прижившейся у них коммунистической идеологией. И, устроить для себя, ещё прекрасней этот мир здесь, сказочно обогатившись, внедрив для этого в сознание глубоко невежественных деморализованных людей уже другую идеологию, – идеологию стяжательства и наживы. С  молчаливого согласия одурманенной ими трудящейся  массы, всякими посулами мыслимой и не мыслимой им халявы, дескать, и для них станет этот мир прекрасней.

      После восстановления в правах учащегося в университете, Винокур вновь легко и просто вписался в непринужденную и беззаботную студенческую жизнь. Учился Винокур вполне удовлетворительно, теперь уже на третьем курсе философского факультета, во все времена престижного университета. Постигал там премудрости других известных старцев: Канта, Гегеля и многих других.  Учился в стенах этого заведения понимать жизнь по рецептам и видениям  этих старцев.

          Винокур - это молодой человек лет двадцати пяти-двадцати шести, детина  очень высокого роста, наверное, по более ста девяноста сантиметров, с широченными плечами, крупной головой и с каким-то унылым, кислым лицом. За частые пьянки и дебоши в общежитии, от администрации факультета, он получал много дисциплинарных взысканий, в результате чего со второго курса за пьянство и аморальное поведение был отчислен из университета. В дальнейшем, помотавшись по жизни, немного образумился и понял, что по жизни всё же, легче  проболтаться с дипломом, нежели без него и через полтора года вновь восстановился на правах студента в стенах родного университета. Однако, не смотря ни на что, он упорно продолжал искать и познавать истину только в вине.  Восстановившись в университете, он всё также пил и часто приходил пьяным в общежитие. Только из-за боязни быть вновь отчисленным, уже без права восстановления, прекратил там устраивать дебоши, научился, всё же, сдерживать себя, уже, более чем, прежде держался в рамках приличия. Но, он не только зверски пил. Иногда, чтобы поддержать имидж, так ему, наверное казалось,  будущего философа перед живущими с ним в одной комнате студентами-однокурсниками, чтобы они не подумали, что он только пьёт до одурения, и всё, и больше ничего. И  чтобы, может быть, немного поразмять от скуки свои извилины в голове, чтоб не очень слёживались и не подвергались атрофии от неприменения их, он интеллектуально упражнялся. Для интеллектуальных упражнений он подбирал себе подходящих партнёров-оппонентов из числа тех, не посмевших,  в случае  его неудачных промашек в возникающем  споре, так смело давить его своей эрудицией. Таким оппонентом ему обычно был Гена: это худой, невысокого роста, нервный студент. От излишнего волнения, у него, бывало, что тряслись руки, и менялся тембр голоса.  Винокур, обычно, смягчив свой баритон в голосе, напустив на себя добродушный вид, на столько, на сколько, это ему было возможно при его всегда суровом не смеющемся лице, видимо, для того, чтобы слишком не напугать щуплого Гену, и, приняв апостольский вид, свой диалог с ним обычно начинал так: «Гена, кого это ты там штудируешь?». «Гегеля», - нервно поёживаясь, коротко отвечал ему Гена, не желавший на первых порах вступать с ним в диалог. Винокур, с напускной высокоинтеллектуальной гримасой на лице, продолжал. – Не понимаю я этого Гегеля, всё так запутано у него, ни черта не поймёшь, что есть, что, там у него, туман какой-то сплошь у него. Ну, совершенно