не понятен он мне. Вот Кант! – глубокомысленно продолжает Винокур, это совсем другое дело, какая точная, ясная мысль, как я его понимаю, он так созвучен моим мыслям, моим воззрениям на вещи, на суть вещей, ну ещё Сократ и Платон, куда не шло, для большего эффекта, до кучи, добавлял ко всему Винокур. – Говорил он медленно, выделяя каждую фразу, внушая собеседнику, что сказанное им, имеет своё совершенное, логическое завершение, и всякие возражения здесь вроде, как не уместны. А Гегель, повысив тон, строго продолжал Винокур – в нём совершенно отсутствует какая бы то, ни было ясность, бред какой-то во всём. Вышедший из равновесия нервный Гена, своим тихим, шипящим голосом, говорил ему, всё, наоборот – А мне мало, понятен Кант, настолько путано он всё излагает, что не скоро станет понятно, что же он хочет сказать, другое дело Гегель всё ясно, прозрачно, просто наслаждение его читать. Не люблю я Канта, заканчивал критику Канта и заодно Винокура, немного разговорившийся, обычно молчаливый и замкнутый Гена. «А я не люблю Гегеля», - повысив голос чуть ли, не до рычания, отвечал, недовольный возражением, но всё же, сдерживающий себя негодующий Винокур. На этом длящиеся самое непродолжительное время умственные упражнения заканчивались, (можно переходить к водным процедурам). Потянувшись, сделав вольные движения руками, Винокур был доволен интеллектуальной разминкой и оба, удовлетворённые и ублажённые умной беседой, интеллектуально размявшись, вовремя прекратив её, чтобы избежать надвигающегося состояния лютой злобы, продолжали далее заниматься каждый своим делом. Даже Гена, нервный, замкнутый в себя, приученный Винокуром к этой процедуре, поначалу как-то всё нехотя, не желая с ним говорить, теперь ничего, втянулся в подобные кратковременные диалоги с ним. С Геной, Винокур упражнялся гораздо чаще, выбирая его для беседы, нежели других, проживающих в одной комнате с ним сокурсников.
Конечно, схоластика того и другого, в равной мере не имела никакого отношения к жизни Винокура. Это дотошный Гена скрупулёзно, въедливо вникал и искал какую-то суть в схоластиках там всяких философов. А Винокуру не было никакого дела до них, разве что создать тот же имидж, имеющий более высокий рейтинг теперь, чтобы покинуть когда-нибудь задворки этой жизни и пробраться в места её, более чтимые и значимые, и может быть злачные, и, сулящие значит, какие-то большие преимущества в этой жизни. Конечно, пьянство сильно мешало Винокуру осуществлению такой затеи, а побороть его и не пить совсем, он уже никак не мог, и пил даже, не веселья и потехе ради, а, всё больше, от скуки и тоски, граничащих с депрессией, и в чём-то другом найти себе утеху он никак не мог.
Гена, проживающий с Винокуром в одной комнате, был прилежным студентом, был почти аскет, большую часть своего времени отдавал чтению и подготовке к семинарам и зачётам, за прошедшие три года учебы, в пьянстве замечен не был, и в отличие от Винокура по утрам никогда не пил холодную воду или огуречный рассол. Двое других студентов проживающих здесь же, особым прилежанием к учебе и аскетизмом себя не томили, пили умеренно, большей частью по праздникам, иногда по выходным дням, до такой степени, чтобы грезились им какие-то крахи и апокалипсисы, они никогда не пили, довольно уверенно шли к поставленной, только им понятной цели. В отличие от Винокура были гораздо более, себе на уме.
Винокур, частенько, поздно приходящий с очередной попойки, пил обычно где-то в других местах, на других курсах с близкими по духу, и склонными к пьянству студентами. И видя всякий раз, сочувствующие, осуждающие взгляды, живущих с ним в одной комнате сокурсников, уничижающие его, мол, совсем пропадающий, гибнущий в пучине пьянства человек. Особенно, может быть Гены, по обвыкшемуся к этому времени к его пьяным проделкам, и уже, слишком сильно не боявшегося его, по сравнению с тем, как это было на первых порах, когда он, в страхе бледнел при виде вваливающегося в комнату, обычно поздно вечером, огромного детины, едва стоящего на ногах Винокура. Как будто какая-то устрашающая глыба внезапно появлялась в комнате, способная нанести какое-то увечье. И если, в очередной раз, он бывал сильно пьян, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, чуть ли не на грани потери рассудка, он уже не выдерживал их настороженных, осуждающих взглядов, оторвавшихся от учебников и конспектов, они приводили его в возбуждённое состояние, граничащее с яростью. Он начинал громко, яростно кричать апокалипсические пророчества, ну, прямо как буйно помешанный в палате психбольницы. Что всё вокруг бессмысленно, что нелепа вся их напускная правильность, всё равно скоро всему грянет крах, всяким там коммунизмам, всё станет не нужным лишённым всякого смысла и ничего другого в этой жизни не остаётся, как только, спиться и подохнуть – бешено маша поднятыми вверх руками, сжатыми в кулаки. Крах коммунизма и загробные потёмки всё чаще мерещились ему, когда он сильно напивался. А вы, что думаете – всё так же, в гневе обращаясь к ним, продолжал он свой яростный монолог – это что, жизнь? Оглянитесь вокруг. Вся наша жизнь, это пародия на жизнь. Вы понимаете, что-нибудь в этом? – как бешеный, в исступлении кричал он, нет, ни черта вы не понимаете, слишком скушно следовать инстинкту самосохранения, а жизнь, вся наша жизнь нелепа и бессмысленна и невозможно придать ей смысл и какую-то целесообразность! И весь смысл в жизни, это сама пустая, никчёмная бессмысленная жизнь! – в бешеной ярости орал, рассуждая Винокур. И вы, ничтожные приспособленцы, Иуды, сдадите всё! – указывая пальцем своей огромной руки на них, кричал в отчаянии, почти, в буйстве Винокур. Чем, видимо, очень хотел доказать и внушить им, заставить их каким-то образом поверить его предначертаниям, что его упадническая, пессимистическая позиция, на сей момент жизни, как раз адекватнее, правильней той притворной и бездумной, которой, как на заклание следуют они. И имеет она больший смысл, к грядущей перспективе. Очнитесь – злобно взывал он – это всё мишура, пустое! После непродолжительной паузы, язвительно добавлял – понимаю, вам нет никакого дела до этого – карьера, благополучие превыше всего. Стараясь как-то возмутить, поколебать – пошатнуть их олимпийское спокойствие. Никто, из его сокурсников, ни единым словом не вступал с ним в диалог. Когда он был пьян, то их спокойствие почему-то всегда раздражало и возмущало его. Будто нечистый вселялся в него. И с каким-то остервенением рвал его изнутри, на части, понукая его на такие безрассудные выходки. Когда он был трезв, с ним, такого, никогда не происходило. Только не так часто им приходилось видеть его трезвым.
Это, видимо и было философским кредо Винокура. Закончив свой монолог, надеясь, что всё же, убедил их, чтоб не смотрели больше на него, так сочувственно, уничижительно и неодобрительно, как на убогого и гибнущего ничтожества. А, если, и не убедил, то дал по его разумению, достойную отповедь им. Никто из проживающих с ним в комнате студентов, видя его в таком буйном состоянии, ни в какой диалог с ним, никогда не вступал, у них было другое видение своих перспектив, и жизни вообще. Ничто не могло поколебать их личных убеждений в том, что ничего важнее их карьерного роста в этой жизни не существует. И какие-то там устрашения Винокура ни сколько не могли поколебать их, или заставить задуматься об этом. Всё, что они слышали от Винокура, считали это его пьяным бредом, не заслуживающим их внимания. Но с приходом перестройки, в результате «тектонических» катастрофических общественных процессов, «почва» стала уходить из-под ног многих карьеристов. И не всем карьеристам удалось устоять и продолжить свой карьерный рост, многие потерпели крах и провал своих карьеристских устремлений.
Винокур был напрочь лишён социального оптимизма, и негде было его почерпнуть ему, как глоток исцеляющей влаги гибнущему от жажды путнику где-то в безлюдной пустыне. Его не было ни в философских трактатах всяких древних и не очень, старцев, сочинявших их, когда узнавал он что-то в них, учась всяким премудростям на факультете. И ничего кроме тоски и скуки он в них не находил. И в реальной жизни он не находил какого-то, может быть потаённого места, где мог бы его почерпнуть. Ну, разве, что только в утопиях о городах Солнца, он смог бы утолить жажду социального оптимизма и обрести покой и уверенность в завтрашнем дне. После чего, уже не грезились бы ему апокалипсисы – крахи, обрушения, коллапсы, позднее дефолты всяких несовершенных общественных конструкций, спроектированных алчными, некомпетентными конструкторами, повергающих многих других людей, и в частности Винокура в глубокий социальный пессимизм и апатию.
Чтобы, сказанное уже неоднократно, было ещё более убедительным его оппонентам, он в порыве гнева, продолжая свой монолог, яростно стучал своим кулачищем по столу, будто желал разбить его в дребезги, как главного своего противника, какой-то протест рвался из его клокочущего нутра наружу. А на магнитофоне по вечерам в их комнате, так же, как и во многих других, тогда звучала жизнеутверждающая новомодная песня (… как прекрасен этот мир – посмотри – как пре-кра-а- а-сен э-т-о-т ми-и-ир… ) её звучание было, как издевка или вызов Винокуру не то дразнило не то призывало его одуматься, сменить жизненные ориентиры, и жить как-то по иному, призывало смириться со всем, и смиренно не чертыхаясь и не бултыхаясь плыть по течению этой жизни, под такие оптимистические слова и мелодии этой песни. Он же, заслышав эту песню, морщился и тряс головой, как от какой-то горечи по оплошности попавшей ему в рот и вызвавшей неприятное ощущение. Умонастроение Винокура совсем не совпадало с умонастроением, создающим этой песней. Он вообще ко всякой музыке был прохладен. Она его не занимала ни сколько. Ему, конечно же, ни в чём не возражали тогда – все просто молчали. Большей частью считали это всё его пьяным чудачеством и сумасбродством. Будто ворвалось что-то, какое-то досадное недоразумение, пытающееся сдвинуть их с устоявшегося уже положения. Оно пошумит, и само собой, успокоится и утихнет, не причинив никакого ущерба никому. После всей этой затянувшейся до поздна вечерней или ночной коловерти, уже на утро, если нечем было опохмелиться, попив холодной воды или огуречного рассола, Винокур был тих, угрюм, будто ничего столь будоражащего и шумного, не происходило вечером или ночью, и про- та- ра- ри- ра- раков какую-то простенькую мелодию, обычно раньше всех, он покидал помещение, чтобы, где-то пораньше, перед занятиями в университете, опохмелиться, ну, а живущие с ним в комнате его сокурсники, неспешно собирались на занятия, совсем забыв о нём, будто ничего и не бывало вчера поздним вечером; до следующего раза, когда вновь вечером, ввалится в комнату пьяный Винокур.
В дальнейшем, по мере продвижения в учёбе, пробираясь всё дальше от курса к курсу, Винокуру пришлось жить в высотном здании университета, где очень не просто располагались жилые сектора, с всякими там замысловатыми поворотами и зигзагами, где и
