Чужое письмо (страница 1)
Тип: Проза
Раздел: По жанрам
Тематика: Рассказ
Автор: Андрей Кудряшов
Баллы: 16
Читатели: 115
Внесено на сайт: 22:12 31.08.2017
Действия:
«письмо»

Чужое письмо

   
     Будучи в служебной командировке в городе Н* обедал я в старой столовой при общежитии, где жил. Я вообще люблю бывать в подобных местах, вкусы мои неприхотливы и общепитовский обед меня вполне устраивает, да и запахи, обстановка напоминает далёкие времена производственной молодости.
     В один из дней моей командировочной жизни,  пораньше окончив с делами, я устроился в просторном зале столовой  возле окна, в которое втекал безудержный оптимизм солнечного света, вселяющий восторженное желание жизни. Нашлось в буфете и необходимое количество грамм-калорий для усиления возвышенности чувств.  Мечтательно созерцая уличную действительность, отделённую от меня оконным стеклом заметил я на подоконнике несколько старых журналов, когда-то оставленных забывчивыми посетителями. Без какой либо мысли я взял один из них и рассеяно стал перелистывать, глядя то на страницы, то в окно. Второй так же хотел быстро пролистать, как заметил между страниц несколько пожелтевших листков. Задержавшись на этом месте, извлёк из глянцевых страниц журнала листы вырванные из школьной тетради. Это было чьё-то письмо. Я недолго колебался, советуясь со своей совестью по поводу чужих писем, и прочёл забытое послание.
                                 
                                                       Здравствуй, Николай!
     «Ты, вероятно, будешь удивлён, получив письмо от незнакомого тебе человека. И это вполне естественно — ты меня никогда не видел и не знаешь о моём существовании. Хотя наши жизненные дороги шли рядом и не единожды пересекались. Скажу больше — они крепко переплетены. Я вижу недоумение на твоём лице и желание отбросить письмо в сторону, но прошу тебя не делать этого и дочитать до конца эти строки. Поверь, — мне нелегко писать. …  Я прошел долгий и трудный жизненный путь, повторить который не желал бы вновь и ни кому не пожелал бы своей участи. Всякий раз, когда мне случалось оказаться рядом с тобой, какая-то внутренняя пружина толкала к тебе, но страх быть отвергнутым останавливал меня, и моя нерешительность вновь возвращала к тяжёлым раздумьям — Вправе ли я разрушить твоё душевное равновесие. Имею ли я право вмешаться в твою жизнь! …  Я твой отец! Да, Да, отец — которого ты не знаешь. … Да и что ты можешь обо мне знать. … Вот, наконец, я тебе это и сказал! Много лет эти слова кололи мой язык, рвались наружу. На бумаге как-то легче написать эти слова, что комом застревали в горле при случайной встрече. Ты удивлён?  Мол столько лет молчал и вдруг объявился ни с того, ни с сего — и ты прав.  У меня вновь возникли сомнения в правоверности моего признания, истоки которых уходят в далёкое прошлое.
     Нам с твоей матерью было тогда по семнадцать лет, когда она объявила, что беременна. Это испугало её, тем более что  родители относились ко мне с неприязнью: я ведь детдомовский и никогда не знал ни матери, ни отца. Меня же это обрадовало, и я уговорил её не делать глупостей, а нормально выносить ребёнка и родить. К тому времени мать и отец признают меня, и мы поженимся. Родился ты, и я был на седьмом небе от счастья, но свадьба всё откладывалась и откладывалась. Много житейских неурядиц сыграли в этом свою роль. Во многом виноват я сам,— не мог устоять перед соблазном безнаказанности.  Молодой был, наивный, с мечтательно-голубыми глазами.  С друзьями по глупости взломал магазин и вместо двух лет службы в армии  получил три года лагерей в Казахстане. За несколько бутылок водки отвесили полную статью. Так легко свернуть с праведной дороги, а взамен получить изуродованную судьбу.  Тебе было  три с половиной года, когда я вернулся с зоны. Людмила любила меня и дождалась, я  очень благодарен ей за это.  Я устроился на завод и получил комнату в общаге, куда переехала и Людмила вместе с тобой. Как потом оказалось, сделала она это без согласия матери. В тот злополучный день  я чуть задержался после работы, не помню причины задержки, какая-то мелочь. У нас был гость. Этого парня я видел и раньше, он жил по соседству с нашим двором и, по словам Людмилы, пока меня не было сватался к ней. Её матери он нравился и она всеми силами старалась их сблизить. В тот раз Настасья Петровна, твоя бабушка, привела его с собой и стала горячо уговаривать дочь вернуться домой. Людмила любила меня и на все уговоры ответила отказом. За четверть часа до моего прихода Настасья Петровна ушла, забрав тебя с собой. Петр, так звали того парня, остался. Он и так был не трезв, а тут ещё выпил из принесённой бутылки. В это время я и пришёл. Людмила бросилась ко мне со слезами, объясняя происшедшее. Я пытался выставить непрошеного гостя за дверь, но слов оказалось не достаточно и произошла драка. Гость был пьян и достал нож.  Увидев это, твоя мать бросилась нас разнимать, и в происшедшей сваре случайно получила удар ножом — рана оказалась смертельной. Пётр, увидев кровь, испугался — бросил нож и, глядя безумными глазами на умирающую, хрипел;
     — Это ты. Ты во всём виноват. Это ты убил её, ты убил, не я …
     На моих руках она сделала последний вздох и всё, грудь её больше не поднялась, а я ждал, зажимая рану под сердцем. Всё закружилось передо мной, завертелось, сознание и рассудок готовы были покинуть меня и тут заметил на полу окровавленный нож. Петр перехватил мой взгляд и, бросился к двери. Ему не суждено было переступить порог — Я убил его, … тем же ножом. Во мне не было ни капли раскаяния за содеянное преступление, ни жалости к убитому.  Если уж мне выпала такая доля, от которой не уйти, не увернуться, то я бы тысячу раз вонзил в него тот нож, повторись это вновь. Я проклинаю только ту бутылку водки, которую выпил с приятелями прежде чем вломиться ночью в магазин, отчего и получил первый срок. Ты был в ту пору у бабушки, а мне так хотелось увидеть тебя, прижаться, расцеловать.  
     Суд признал меня виновным в двойном убийстве на почве ревности и, объявив меня социально опасным, приговорил к высшей мере. Адвокат подал прошение о пересмотре дела в апелляционный орган, и я два месяца дожидался его решения, царапая ногтями бетонные стены камеры. Вышку мне заменили пятнадцатью годами, но что значат эти пятнадцать лет по сравнению с двумя месяцами проведенными в камере смертников в ожидании приведения приговора в исполнение.  Пробыл я тогда на свободе чуть больше года прежде чем оказался на особом режиме за Печёрой быстрою рекой.
     Все эти годы я ничего не знал о тебе, а ты рос и воспитывался у бабушки,  не подозревая, что где-то далеко бьётся о стены  родная душа, томиться и рвётся в тихий уголок; где стоит детская кроватка, разбросаны игрушки, рисунки наклеены на стенку, где детскими каракулями написано — мама, папа. Всё это были мечты, фантазии, которым не суждено сбыться. А вокруг тайга, болота; летом мучительная жара да вездесущий гнус,  зимой мороз-хозяин лезет под бушлат, тащит в ледяную тишину третьего участка*.
     Отмотав все пятнадцать витков лагерной жизни, я вышел на свободу.  Первое, что я сделал, это пошел к своей несостоявшейся тёще. Настасья Петровна встретила меня настороженно неприветливо. И всё сразу расставила по своим местам — в этом доме меня не желают ни видеть, ни слышать обо мне. Она отвезла меня на кладбище на могилу своей дочери и … . Трудно представить что я увидел там. На памятнике фотографии Людмилы и моя, под ними две фамилии и одна дата смерти, день гибели.  Вот так я оказался похоронен в одной могиле с твоей матерью и навсегда умер для тебя. Ты ходишь на кладбище, приносишь цветы нам, не зная, что лежит в земле одна твоя мать. Настасья Петровна похоронила меня, что бы я навсегда исчез из твоей жизни, обратившись в прах прошлого. Что я мог ей возразить, — она имела на то право.
     Впервые за пятнадцать лет я возложил к ногам своей Людмилы цветы. Ты тогда дослуживал последний армейский год.
     Этот год, прошел для меня в мучительном напряженном ожидании. Я устроился на автобазу слесарем и производство выделило мне койку в общежитии. Хотя у меня  были водительские права первого класса и хорошая практика в районах крайнего севера,  машину, всё-таки, побоялись доверить, из-за судимости. В друзья – товарищи ко мне никто не набивался, зная о моём сроке и статье. Да я и сам не искал их общества. Вначале, правда мне предлагали после работы посидеть с коллективом, но видя их разгорячённые алкоголем лица и жажду послушать блатную романтику, я отказывался. Ведь с того злополучного дня я ни разу не прикоснулся к водке ни ей подобным напиткам. Я пью только чай, который завариваю сам и делаю это в одиночку, не люблю чужих глаз лезущих в душу.
     Зачем всё это рассказываю, даже сам не знаю. Просто, наверное, хочется излить душу молчавшую много лет. Замарать белую бумагу черной тоской одинокого сердца. Мне от тебя ничего не надо, но, наступил предел душевному терпению, хотелось бы хоть маленькой искоркой блеснуть в твоей душе.  
     Я ждал тебя. Я видел тебя, и встретил когда ты подходил в солдатской шинели к дому. Я дежурил уже много дней на скамейке в сквере невдалеке, для этого мною специально был взят отпуск за свой счёт. Ты проходил мимо, остановился и попросил прикурить. Мне хотелось броситься к тебе, обнять, … Ты похож на меня. Я сразу заметил это и, протянув  спички, отвернулся, чтобы не встретиться  взглядами. Руки мои дрожали, а на глазах выступили слёзы. Я не мог их остановить. Вот и сейчас, когда пишу эти строки и вспоминаю нашу первую встречу, слёзы не дают мне писать. Нет никаких сил удержать их  …  Прости …
     Я никогда ни в кого и ни во что не верил, но узнав, что ты устроился шофером в наш парк почувствовал, как моя душа расцветает, и я впервые посетил церковь. Теперь я мог часто видеть тебя и иногда общаться: пускай это были простые приветственные рукопожатия коллег при встрече. Когда твоя машина вставала на ремонт, я спешил к механику и выписывал на себя наряд на всю работу.  Со временем между нами стала зарождаться что–то похожее на дружбу. Но не судьба нам быть вместе. Влип ты в дурную компанию. Крупный проигрыш повис на тебе, — деньги не малые.  А у тебя впереди свадьба, о которой ты часто говорил, показывая фото своей невесты. В том кагане* сидели не простые каталы; гусары — вальты червонные, вот на кого ты нарвался, они кого хочешь дуранут. Предложили откупиться и за место денег пригнать машину, иначе кранты. Я случайно узнал про это дело, и мне снова пришлось окунуться в тину.  Уголовный мир мне знаком не по книжным страницам, со многими авторитетами лямку на зоне тянул. Пришло время, когда пригодились эти знакомства. Через старых коллег вышел на местного коновода и выкупил твой долг. Простили они тебе, и пусть это послужит хорошим уроком на всю жизнь.  Знай — вход в лёгкую жизнь стоит рубль, а выход два.  Мне пришлось уволиться с работы, и никто не узнал, что вскоре я попался на шнифе* сберкассы.
     Годы, годы пролетели с тех пор, не вернуть. Жизнь подошла к логическому завершению. Кругом мрак, ненастье и серые стены.  Один только светлый огонёк остался у меня в сердце — это ты.  Как мне хотелось бы увидеть тебя на последок, один только раз и после переступить оставшуюся черту. Ты возможно никогда не прочитаешь этих строк, не узнаешь правду о том, как прожил жизнь твой отец. А может так оно и лучше, спокойнее ... »  На этом письмо обрывалось.
   Дочитав эти строки  мне стало страшно, страшно от того что прикоснулся к чужой боли, годами незаживающей ране, которая непрестанно кровоточит.  Хоть и не вольно, но я оказался посвященным в тайну чьей-то разбитой судьбы и, прочтя это письмо, я тем самым, становлюсь причастным к судьбе незнакомого человека. Чьё это письмо, кому адресовано? —  ни даты, ни подписи. Получил ли его адресат, прочел или нет? Может оно не было и отправлено, автор так и не решился отослать. Кто оставил письмо в журнале?  Что с автором, что выпало ему в дальнейшем? Встретились ли отец с сыном? Такие вопросы роились в моей голове не находя ответа.
     Через дорогу была редакция местной газеты, и главный редактор был моим хорошим знакомым. К нему я и решил обратиться за помощью.
     В  кабинете находился молодой журналист, который угрюмо выслушивал нотации начальника. Я, возбуждённый от прочитанного, бесцеремонно вмешался в разговор и поведал присутствующим потрясшую меня историю. Журналист покраснел и спросил:
     — Где вы нашли письмо?
     — Да у вас под носом. Вон, столовая напротив, из окна видать, — выпалил я, и осёкся глядя на молодого человека.
     — Извините, но письмо забыл я. Это из материалов для очерка о доме престарелых. На днях я был в одном из загородных домов и один тяжело больной, …  сейчас скажу вам его фамилию … Климентьев … да … да  Климентьев Антон Иванович передал мне свои записи и поведал историю своей жизни.
     — Адрес,  адрес он вам называл. Адрес своего сына? — в нетерпении вскричал я.
     — Нет, ни каких  данных он мне не называл, —  недоумённо покачал головой очеркист.
     — Тогда прошу вас, умоляю, дайте мне координаты этого дома отверженных.
     
     Ранним утром я ехал в электричке, меланхолично разглядывая мелькавшие в окне поля, леса, полустанки.  И тоскливые мысли об одиночестве человеческой души разъедали мне сердце.  Старался представить лицо человека, у которого наступил предел душевному терпению, и годами копившаяся боль выплеснулась на бумагу. Что было в той душе кроме боли? — любовь, любовь к сыну, чистая, нежная. Огнём свечи она горела в загубленной душе и помогала оставаться человеком.
     Станция «Берёзовка» конечный пункт моей поездки. Директор пансионата престарелых, полная женщина, с недоверием осмотрела меня и потребовала предъявить документы. Кроме паспорта я ни чего не мог ей предъявить, и только после долгого объяснения о цели моего визита она смилостивилась и объявила;  Климентьева Антона Ивановича увёз  его сын, пожелавший сам присматривать за отцом. Бумаги у него все в порядке и Антон Иванович был не против.  Куда они уехали ей не известно, знает только что на машине в город. А мне и не нужен был их адрес; с моей души свалился огромный груз и я почувствовал в груди несказанное облегчение, отчего вид за окном, обратной дорогой, не казался серым и унылым, а расцвёл сказочным пейзажем.  
                                                                                                                         
            *Участок № 3 - кладбище.
            *каган – компания.
            *шниф – взлом.


Оценка произведения:
Разное:
Подать жалобу
Обсуждение
Виктор Яго      18:29 07.11.2017
1
Очень круто обошлась судьба с ГГ. И как всегда она злодейка-бутылка водки виновата. Но в принципе, человек сам растит свою судьбу.
Аглая Конрада      15:02 26.10.2017
1
Очень трогательно написано, и жаль, что Климентьев Антон Иванович сам виноват в своей сломанной судьбе.
Станислав Стефановский      01:43 25.10.2017 (1)
1
Однако, это что-то настоящее. В смысле, литература настоящая. Редко встретишь здесь. Очень понравилось! Только надо отредактировать. Поленился?
Андрей Кудряшов      22:29 25.10.2017
Спасибо! Редактирую по несколько раз свои тексты и каждый раз что не-то подправляю. Вот и сейчас сделал что смог. 
Татьяна Лаин      13:37 22.10.2017
С удовольствием перечитала
Элеонора Тарлыкова - Шестак      15:12 17.10.2017
1
Очень тронуло... Спасибо за рассказ, вы мастерски все изложили!
Sherillanna - Надежда.      12:58 13.10.2017 (1)
1
Если это ваш собственный рассказ, то БРАВИССИМО!
Вам надо писать сценарии, хотя, может вы их и пишите.
Андрей Кудряшов      17:43 13.10.2017
Спасибо! Мои рассказы читают только друзья и знакомые.
Алла Петровна Ажанова      11:46 01.09.2017
1
Излить душу, молчавшую много лет...
Книга автора
Шурик с Яблочной улицы 
 Автор: Наталья Коршунова
Публикация
Издательство «Онтопринт»