советским Киплингом, в его кабинете на стенах висели пистолеты и туркестанские сабли, среди его друзей были герои Гражданской войны, боевые летчики и отважные пограничники. Как потом написал его ученик Константин Симонов, «он всю жизнь писал стихи о мужестве, и читал их своим медным, мужественным голосом… и выглядел в форме как само мужество, и заставил всех верить, что, случись большая война — уж кто-кто, а он на нее — первым!»
Но вот большая война началась. 27 июня Луговской откомандирован работать во фронтовой газете, точнее, в боевом листке. Во дворе Литературного института ему устраивают проводы, играет музыка, ему дарят цветы, среди провожающих и Елена Сергеевна. Его торжественно сажают в поезд, отправляющийся на Северо-Западный фронт.
Луговской еще не осознает, что советские войска на северо-западном направлении стремительно отступают. Под Псковом над их эшелоном появляются самолеты со свастикой на крыльях, они сбрасывают бомбы. Состав сходит с рельсов, вагоны переворачиваются и горят. Луговской чудом остается в живых, он выбирается из-под обгоревших тел и искореженного металла и вместе с горсткой других уцелевших кое-как добирается до Пскова. Снова ехать в сторону фронта он не в силах, у него дрожат руки, он заикается, у него непрерывная рвота. Сейчас бы это назвали «посттравматический синдром», но тогда подобных слов не знали. Будь Луговской менее знаменит, его, скорее всего, расстреляли бы как труса. Но в Москве его положили Кунцевскую больницу, а потом комиссовали, понимая, что толку от него не будет. Старые друзья его не узнают — перед ними старик с обезумевшими глазами. Как страшная тень он слоняется по Москве.
В эти дни происходит его разрыв с Еленой Булгаковой. Точная причина неизвестна, но это и не важно. Скорее всего, в эти дни он был невыносим. Сохранилась ее записка: «Володя, я очень твердо говорю тебе, что мы расстаемся. Я много раз говорила это тебе, но поверь, что сейчас это последний. Я не смогу быть с тобой. После вчерашнего. Так как разговор будет мучителен и бесцелен для обоих — я попросила Сашу, нашего с тобой друга, переговорить с тобой и передать это письмо».
Тут стоит объяснить, кто такой Саша. Это Александр Фадеев, знаменитый писатель, автор повести «Разгром», секретарь Союза писателей СССР, человек, который стал не только другом, но и возлюбленным Елены Сергеевны.
В отличие от Луговского у Александра Фадеева была жена — знаменитая красавица, актриса МХАТа Ангелина Степанова. Когда-то она была влюблена в сценариста и писателя Николая Эрдмана, пыталась поехать к нему в ссылку, их мучительные отношения длились несколько лет, и кажется, что больше ни на какую страсть сил у нее не хватило. Ее брак с Фадеевым выглядел как очень блестящий, очень холодный, образцово-показательный номенклатурный союз. Даже познакомиться они в эпоху железного занавеса ухитрились в Париже.
Когда Фадеев в октябре 1939 года явился навестить умирающего Булгакова, Елена Сергеевна произвела на него сильное впечатление. По одной из версий, Булгаков это заметил и даже сказал об этом жене. После смерти Михаила Афанасьевича она получила от Фадеева письмо, где тот писал о ее покойном муже: «Мне сразу стало ясно, что передо мной человек поразительного таланта, внутренне честный и принципиальный, и очень умный». Были в этом послании и такие строки: «Мне многое хотелось бы сказать Вам о Вас; как я видел, понял и оценил Вас в эти дни, но Вам это не нужно сейчас, это я Вам скажу в другое время».
Трудно распутать эти отношения, понять, когда в жизни Елены Булгаковой был период Фадеева, а когда — Луговского. Трудно так же понять, сколько времени существовал этот любовный треугольник, две стороны которого почти равны. Фадеев с Луговским очень схожи. Оба родились в одном и том же году, оба младше Елены Булгаковой на восемь лет, оба красивы и пользуются успехом у женщин, оба занимают очень высокое место в официальной советской литературной иерархии. И оба много и страшно пьют, как-то спасаясь этим от ужасов жизни.
В конце лета 1941 года Александр Фадеев был направлен на передовую, чтобы увидеть «величественный и скромный героизм наших красноармейцев». Обстановка на фронте произвела на него примерно такое же впечатление, как и на Луговского. Вернувшись, он добрался до квартиры самого близкого для него человека — Елены Сергеевны — и буквально рухнул в жуткое многодневное пьянство. Его, члена ЦК, руководителя Союза писателей, работника Информбюро, разыскивает вся Москва. «Он был в дымину пьяный, и я приносила ему водку, которую Елена Сергеевна просила меня найти», — вспоминала потом Дзидра, жена Евгения Шиловского, старшего сына Елены. Когда наконец он протрезвел, ему пришлось писать две объяснительные записки в комиссию партконтроля при ЦК партии, два поразительных документа — пример того, как в то время ломали людей. В первой записке, от 10 сентября 1941 года, он сообщает: «Мое недопустимое пьянство в эти дни, приведшее к таким последствиям, также началось непреднамеренно в семье мне известной. Это — первая семья генерала Шиловского, состоящая из матери Елены Сергеевны Булгаковой и двух сыновей… она кажется мне хорошей советской семьей. За время моего постыдного запоя приходил комсомолец Евгений с женой и это, к сожалению, помимо воли этих людей послужило мне поводом для продолжения. Ко мне относились не как к человеку, которого хотят споить, а скорее наоборот, напоминали о работе и сами, когда надо было им, уходили по своим делам. Но в силу сложившихся отношений между нашими семьями и ложного гостеприимства меня оттуда вовремя не выгнали».
Этот жалкий, но честный документ не удовлетворил партию и правительство. От Фадеева требовалось другое — признание, что идею уйти в запой ему «подбросили враги», как говорил Никанор Босой из «Мастера и Маргариты». В эти дни вокруг Ленинграда смыкается кольцо блокады, танки Гудериана рвутся к Москве, под Вязьмой немцы готовят операцию, в результате которой погибнет или попадет в плен более миллиона человек. Но в Центральном Комитете партии находят время и желание указывать писателю Фадееву на то, что он политически неправильно изложил причины своего запоя. В результате он написал второе письмо. «Если взглянуть на обстановку, где происходило мое семидневное пьянство, не под углом зрения обывательских житейских связей и представлений, а взглянуть на дело политически, то обстановка была чуждая. Ибо дело не в комсомольцах Шиловских, а дело в хозяйке дома. Это — вдова писателя Булгакова, человека антисоветского. Вероятно, у него было и свое окружение, которое вполне могло сохраниться и при его жене. Я этого окружения никогда не видел, но сама Булгакова мне нравилась и этим многое объясняется в моем поведении. Таким образом, в результате распущенности (в части выпивки) и умелого использования этой слабости, руководитель Союза писателей, которому доверили быть членом ЦК, пропьянствовал семь суток в квартире, населенной по меньшей мере обывателями, а то и политически сомнительными людьми. Это повлекло за собой невыход на государственную работу во время жестокой отечественной войны».
Письмо чудовищное, унизительное. Но Фадеев в своей жизни написал много таких же или худших текстов, прежде чем выстрелил себе в сердце в мае 1956 года. Той осенью, покаявшись перед партией, он всего лишь отделался выговором. Самое поразительное, что после этого он возобновил свои отношения с «вдовой антисоветского писателя». Возможно, она не знала о его эпистолярных упражнениях. А может быть, и знала. Может быть, он рыдал, каялся и просил прощения. Между тем немцы приближались к Москве, и Фадееву поручено организовать эвакуацию писателей в безопасный Ташкент. Ему самому полагается лучшее купе в спальном вагоне. Он отдал его Елене Сергеевне. В ночь на 14 октября 1941 года он в последний раз пришел к ней перед ее отъездом. Она записала в дневнике: «Саша. Обед с ним в половине двенадцатого. Белое вино. Прощание. Фотокарточка… » Неизвестно, что это за карточка и кто на ней был изображен.
На следующий день за Булгаковой заехал ее бывший муж Евгений Шиловский. Он привез ее на вокзал, где ее уже ждал Александр Фадеев. В этом же поезде в эвакуацию ехал Владимир Луговской, война для него кончилась. Трое ее мужчин встретились здесь, на вокзале. Луговской, мучительно ревновавший, вынужден был наблюдать, как его бывшая возлюбленная прощалась с Фадеевым. Потом в своих стихах он об этом рассказал:
Большой и страшный, в мертвой синеве
Подглазников, я сплюнул на пороге
Жилища своего и укатил
Тю-тю, как говорится, по дорожке,
Набитой выше горла поездами…
Я вышел. По случайности была
Со мною, мертвым, в том же эшелоне
Знакомая одна, в большой, широкой
Медвяной куньей шубке. Рядом — друг,
Седеющий и милый от притворства.
Все медлили они, передавая
Друг другу знаки горя и разлуки…
На ташкентской балахане
Одиннадцать дней тащится по стране поезд, битком набитый писателями, режиссерами, поэтами и звездами кино, гениями и бездарностями, стукачами и их жертвами. Но даже здесь купе Елены Сергеевны превращается в своего рода светский салон, сюда постоянно заходят друзья — Эйзенштейн, Пудовкин, Любовь Орлова. Наконец эшелон доползает до Ташкента. Елене Булгаковой выделили жилье по адресу улица Жуковского, 54 (искать этот адрес на карте современного Ташкента бессмысленно, квартал был разрушен во время знаменитого ташкентского землетрясения, теперь там современные жилые дома). За глинобитным забором — дувалом лепятся друг к другу старые низкие постройки, их окна и двери выходят в большой общий двор. Здесь уже жили семьи поэта Уткина, драматургов Файко и Погодина, писатель Борис Лавренев, брат Надежды Мандельштам поэт Хазин и Лидия Чуковская с маленькой дочкой. Поселились здесь и Луговские. Елене Сергеевне для проживания была предоставлена балахана — деревянная надстройка над основным домом, подниматься туда надо было по наружной лестнице. Она сразу деятельно начинает обустраивать новое жилище. Шьет чехлы для матрасов, вешает на стены малоприличные карикатуры Эйзенштейна, изображающие ташкентский быт. В своей спальне в угол она ставит шкаф, на полках этого шкафа — книги и рукописи Михаила Булгакова.
Достав где-то банку яркой красной краски, она собственноручно выкрасила облупившийся столик в саду, под старой шелковицей. В тени этого дерева, как когда-то в своей московской квартире, она принимала гостей, разливала чай и вела беседы. Жизнь была голодной и нищей. Чтобы как-то существовать, Елена Сергеевна, как и многие другие, продавала на местном рынке привезенные из Москвы вещи.
О великом переселении московской творческой интеллигенции в Ташкент сказано довольно много, среди самых подробных исследований — книга историка литературы Натальи Громовой «Ноев ковчег писателей». В первую зиму в эвакуации, когда дела на фронте шли совсем плохо, многие заслуженные работники искусств, лауреаты разнообразных советских
Благодарность автору!