Мой друг, прямолинейный, как дитя,
Казался многим грубым, злым, тупым.
К тому же был он тучен, волосат
И громко хохотал. Но это все
Не столь уж важно, ведь внутри него
Таился невесомый серафим.
В характере его слились в одно
Философ, циник и лукавый фавн.
Но прежде всех, конечно же, поэт.
Когда б он был красив, как Аполлон,
Ему бы больше в жизни повезло.
Бывало, если что-нибудь его
Излишне волновало, в тот же миг
В нем ум воспламенялся, как алмаз,
Дарующий мгновенный всплеск огня.
Чем для него являлась красота?
Глотком вина, густого, словно кровь,
Порывом ветра, что лишает сил,
Морочит, соблазняет, гонит прочь
И снова к поклонению зовет
И обещает сладость райских кущ.
Он не вступал с природою в борьбу,
Прекрасно понимая, что она
Коварна, обольстительна, слепа,
Но иногда был все-таки не прочь
Обманчивых иллюзий сладкий мед
Из жалящего улья зачерпнуть.
Природу он по-своему любил
За грацию – так любит человек
Пантеру, одомашненную им.
В его непредсказуемой душе
Скорбь и Искусство сделали Любовь
Своей служанкой, потому что он
Хозяев над собой не признавал.
С кем я сравню его? Возможно, он
Есть результат того, что некий бард
Сумел создать, слепив земную плоть
С душой звезды. Его холодный ум
И строгий облик я бы мог сравнить
С ракушками или пучком травы,
Что дарит море, но внутри него
Горел огонь, как будто двадцать лун
И двадцать зорь, соединив лучи,
На землю льют слепящую глазурь.
A character
Blunt as a child, since child he was at heart,
And sun-sincere, my friend to many seemed
Dull, rude, aggressive, tactless. Add to all
His bulk and hairiness and stomiy laugh.
And one can find them some excuse for that.
'Twas seeming only. We, who, found his soul
Thro friendship's crystal, saw beyond the glass
The elusive seraph. In his mind were met
The faun, the cynic, the philosopher.
But first of all, the poet. Give to such
Apollo's guise, and matters were not well.
Too glad to pose, of ttimes he held his peace
Before the jest that sought his heart; but let
The whim appeal, and all his mind took fire —
The shifted diamond's instant shock of light.
Beauty to him (as wine's ecstatic draught,
Richer than blood, and every drop a dream)
Was like a wind some hidden ^orld put forth
To baffle, madden, lure — at times, betray.
Then win him back to worship with a breath
Of Edens never trodden. Yet he stood
No dupe to Nature in her harlotry.
Her guile, her blind injustice and the abrupt
Ferocities of chance, but swift to face
The unkempt fact, and swift no less to snatch
Its honey from illusion's stinging hive —
No moth that beat upon Time's enginery.
Yet loved he Nature well, as one might love
A half-tamed leopardess, for beauty's grace
Alone. Within his enigmatic soul
Sorrow and Art made Love their servitor.
For he would have no master but himself.
To what best liken him? Some singer must
Have used the star-souled geode's rind and heart,
Telling of such as he. Let me compare
His rugged aspect and auroral mind
To that wide shell our western ocean grants —
Without, all harsh and hueless, with, perhaps,
A group of barnacles or tattered weed;
Within, such splendor as would make one guess
That once a score of dawnings and a troop
Of royal sunsets had condensed their pomp
To rainbow lacquer which the ocean powers
Had lavished, godlike, on the gorgeous bowl.
|
