будет? Есть так охота.
Вот тут Виталик кусок хлеба из гимнастерки и вынул. Девчонка этот хлеб увидела – глаза аж загорелись. Виталик её на коленку к себе посадил, кусок в руки дал, она есть стала и повеселела.
Всё-всё съела подчистую. И даже крошки все сгребла в ладошку и в рот отправила.
‒ Ой, ‒ говорит, ‒ такой хлеб у вас, дяденьки, вкусный… ничего лучшего за всю жизнь кушать не приходилось. А раз сейчас война, ‒ спрашивает, ‒ значит, и хлеб ваш тоже военный?
Виталик, как сейчас помню, ей ничего не ответил. Только поцеловал в макушку и вздохнул.
Это мы уж потом узнали, что бой только благодаря моему другу захлебнулся. Потом нам и награды через месяц вручили, и сто грамм наливали, и на руках качали. Всё было. И Михал Игнатьич всё повторял: «Ну, Загородский с Самойловым, вы герои. Особенно Загородский, конечно. Да… Смышлён, смышлён… Я-то твою уловку и не понял тогда, а ты хитрее и меня, и немца оказался. Молод – да удал. Одно слово – храбрец из храбрецов!» И трижды его расцеловал как сына родного.
‒ Только вот я всё эту девчушку вспоминаю, ‒ и глаза Олега Георгиевича сделались влажными. – Как она зубами в кусок хлеба вцепилась. И хоть был он, хлеб этот, с привкусом пороха, а всё равно сказала она, что ничего лучшего в жизни не ела, чем военный хлеб.
