китайские товары, в новостях говорили о границах и паспортах. Мы впервые поссорились, споря о том, останется ли он здесь или поедет со мной.
— Ты хочешь, чтобы я бросил всё? — спросил он, сдерживая голос.
— Я хочу, чтобы ты выбрал нас, — ответила я, уже зная, что он не сможет.
— А если мой путь здесь?
— Тогда, может, мой путь там.
В его глазах то же упрямство, что витало в политике тех лет: каждый выбирал свою дорогу, каждый цеплялся за своё убеждение, как за знамя. Но таилось что-то невидимое, что мы оставили друг в друге — это схожие мысли и ритмы. Созвучный вкус к книгам, музыке и живописи, страсть к горам. И одинаковый юмор, тот самый, что заставлял нас смеяться до слёз и чувствовать себя на одной волне. Эта связь потом звучала отзвуком в нас.
Наши дороги разошлись в вечер на излёте августа, когда мы стояли у старого фонтана за день до моего отъезда. Он долго молчал, собираясь с мыслями, а потом сказал: «Береги себя». И пошёл прочь, не оглядываясь, зная, что если обернётся, то не уйдёт. А я тогда поняла, что этот город всегда будет хранить нашу первую любовь. И даже если мы больше не встретимся, где-то в глубине памяти останется каждый счастливый миг, музыка Цоя и Шатунова, горы на горизонте, нежное касание его губ, от которого закружилась не только голова, но и вся моя жизнь.
Эпилог. Недопетая песня
Через год, на студенческих каникулах, я снова приехала к бабушке, в дом, где когда-то пекла абрикосовый торт и верила, что всё только начинается. Там, среди аккуратных вышивок и старых книг, я узнала страшную новость: он разбился на мотоцикле в горах совсем недавно. Ни в письмах, ни в редких телефонных разговорах бабушка не упоминала об этом. Боялась, что я брошу учёбу, сорвусь и прилечу раньше. Сердце сжалось, и я побежала к его маме, не думая, не спрашивая, просто чтобы боль хоть немного отступила в объятиях. Мы долго сидели на кухне, пили чай, говорили о нём. Не как о прошлом, а как о живом, своём, родном. В каждом её движении было столько заботы и тихой силы, что я вдруг почувствовала: я не одна. Она показала мне его записки, фотографии, кассету с нашими школьными записями. Во всех его записях было много обо мне, даже после того, как мы расстались. Мы плакали и смеялись, и в этой странной близости боли и тепла было что-то подлинное, почти домашнее.
Потом, уже много лет спустя, я всё ещё ловила себя на мысли: почему я не настояла? Почему не уговорила его поехать со мной? Это сожаление не было горьким, оно стало частью меня, как тихая песня, которую не допели, но которая всё ещё звучит внутри. В самые тихие вечера, когда воздух наполнен липами и памятью, я слышу тот самый мотив и его нежный, чуть насмешливый голос: «Пойдём, потанцуем».
И тогда я вспоминаю, что почти все его мечты — те, о которых он говорил мне и записывал на полях тетрадей — я исполнила. Прожила их, как будто он шептал мне маршруты. Стала журналистом, освоила нотную грамоту, научилась играть на гитаре и написала несколько хороших песен. Покорила вершины, которые он не успел. Заботилась о его маме до самых её последних дней. А затем, почти неосознанно, я начала выбирать мужчин по его образу. Один носил то же имя, второй был удивительно похож внешне и так же творчески горел, третий обладал той самой чуткостью, которую я когда-то впервые узнала в его прикосновениях. Я вышла замуж, следуя большому чувству, и стала мамой с той нежностью, которой научил он. И словно продолжая его наброски, написала стихи и прозу, в которых он живёт между строк. Я думаю, что он всё это видел. Не глазами, а тем внутренним светом, который остаётся, если любили по-настоящему.
19.05.2014
