Злой Чехов. Свободный Чехов. Мой Чехов.

    30 ноября 2013 года умер Юрий Яковлев. Да, 85, да, болезни, да уходят актеры, на которых мы выросли, привыкли к их бытию, как к чему-то неизменному. Увы… Еще долго Юрий Яковлев будет приходить в наши дома незадачливым женихом Ипполитом,  весельчаком-гусаром Ржевским, или бархатно-закадровым голосом из «Берегись автомобиля».  Для меня лично он навсегда останется князем Мышкиным с неповторимо-лучистым взглядом и деликатнейшим Антоном Павловичем Чеховым из телеспектакля «Насмешливое мое счастье». Эх, миновала пора телеспектаклей, пришла пора телесериалов. Все больше рейтинги гони, да горячие новости подавай, разбавленные бесконечными кулинарными программами и рекламой, куда же без нее, родимой!   Если что для души, для раздумья, так это глубоко после полуночи, когда нормальный здравомыслящий человек, которому завтра в 8.30 на работу, уже спит. Но я не об этом сейчас. В одном из последних интервью Яковлеву задали вопрос: «С кем из сыгранных своих персонажей вы бы хотели встретиться, если бы была такая возможность?» Он ответил, что с Чеховым. И задал бы ему при встрече, пожалуй, один вопрос: «Антон Павлович, бывали ли вы злым?» «Думаю, он ответил бы «Да», - помолчав, сказал Яковлев.

  Злой Чехов. Моему привычно-любящему сознанию трудно даже на письме сочетать эти два слова, не то, чтобы произнести. В конце концов, что мы знаем о Чехове? О, бесконечно много, и возможно, ничего! Один из хрестоматийных авторов, портретами которых были украшены школьные кабинеты литературы, и чьи портреты в учебниках мы бессовестно разрисовывали. Какими только эпитетами не награждают Чехова в бесчисленных критических статьях и очерках. «Певец сумерек», «непревзойденный мастер короткого рассказа», «мастер лирического пейзажа», «мастер подтекста или подводного течения», «автор сверкающего, доброго юмора и беспощадной сатиры», «талантливый драматург» и т.д. и т.п. Было бы слишком долго и нудно пересказывать все написанное о Чехове. Во-первых, это невозможно, во-вторых,  ненужно. Человек, вплотную изучающий или интересующийся творчеством Чехова, скорее всего, имеет представление обо всех этих фундаментальных исследованиях.  Я же попытаюсь осмыслить словосочетание «Злой Чехов». Уж больно оно необычно, и, кажется, было глубоко продумано покойным артистом.

  Итак, родился 29 января 1860 года в Таганроге – небольшом городке на берегу Азовского моря. Был третьим сыном в семье бывшего приказчика Павла Чехова, ставшего хозяином мелочной лавки. Если судить по словам героя индийского фильма «Бродяги», сын порядочного человека должен быть непременно порядочным человеком, а сын вора – вором. В общем, следовать по пути родителей. Коммерсантом писатель Чехов не стал, да и отец его особой страсти к торговле не питал. Павел Чехов был художником  в душе. Одаренность его была разносторонней. Он самоучкой выучился играть на скрипке, писал красками, увлекался иконописью. Антон Павлович говорил о себе и о своих братьях и сестре: «Талант в нас со стороны отца, а душа со стороны матери». Самым сильным увлечением отца Чехова был созданный им церковный хор, где основные партии исполняли его сыновья.

  Когда Чехов говорил: «В детстве у меня не было детства», он подразумевал под этим многое. Прежде всего, сам режим жизни детей Павла Чехова был не очень детским, вернее вообще не детским. Это был почти каторжный трудовой режим. Лавочка Павла Чехова торговала с 5 утра до 11 вечера, забота о ней целиком была возложена на сыновей. Так велось приобщение к труду. День детей распределялся между лавочкой, гимназией, опять лавочкой, бесконечными хоровыми спевками и репетициями и такими же бесконечными молениями. Кроме того, каждый из детей учился ремеслу, будущий писатель – портняжному. А самое главное, все без исключения должны были приучаться к самому искусству торговли, в которое входило знание приемов «обмеривания, обвешивания и всякого торгового мелкого плутовства, - как писал в своих воспоминаниях старший брат Антона Павловича – Александр. – Покойный Антон прошел из-под палки эту беспощадную подневольную школу целиком и вспоминал о ней с горечью всю жизнь. Ребенком он был несчастный человек».

  И все же при явном деспотизме, влияние отца было далеко не отрицательным. Мелкий лавочник Павел Чехов, не гнушавшийся подчас неприглядными способами торговли, хотел сделать своих детей образованными людьми, хотел, чтобы дети были счастливее его. Он отдал их всех в гимназию, нанял для них учителя музыки, рано начал учить их языкам, так что старшие сыновья уже в отроческие годы свободно говорили по-французски.

  Все рухнуло в одночасье. Отец разорился и вынужден был тайно бежать от кредиторов из Таганрога в Москву. Из обеспеченной семьи они враз стали бедняками, причем такими о которых, потешаясь, судачил весь Таганрог.1 (1 Один из современников, писал, что разорение Павла Чехова произошло после следующего. Он закупил как-то бочку дорогого прованского (оливкового) масла в надежде выручить хорошие деньги. В бочку с маслом упала мышь, да так и утопла там. Масло было безнадежно испорчено, но хозяину лавки  было жаль выбрасывать целую бочку дорогого продукта. Тогда Павел Чехов нашел остроумный выход из этого положения. Он пригласил к себе священника  и попросил его провести над маслом обряд очищения. Через несколько дней после обряда Павел Чехов собрал у себя знатных людей города, намереваясь потчевать их блюдами на этом самом масле. Никто, включая того же священника, не притронулся к яствам, несмотря на то, что хозяин уговаривал: «Кушайте, господа, не брезгуйте! Масло теперь очищенное» История скоро разнеслась по городу, в лавку перестали заглядывать покупатели, а самих Чеховых еще долго дразнили: «Вы те самые Чеховы, у которых мышь в масле сдохла?» Разорение было неминуемо.)  Шестнадцатилетний Антон вынужден был остаться в родном городе, чтобы окончить гимназию. Юноша, отец которого спасся позорным бегством, на которого мгновенно обрушились все тяжести взрослой жизни и насмешки обывателей. Трудно выстоять. Чехов выстоял с достоинством, оберегая свою независимость, внутреннюю свободу, особо не сходясь близко ни с кем. Все, что казалось ему посягательством на его свободу, вызывало в нем настороженность, подозрительность. Эта черта осталась характерной для него до конца его дней. Слишком тяжелым было подавление его свободы в семье и в гимназии!

  Есть древнее ирландское сказание, где старый король дает наставления молодому, каким, по его мнению, должен быть истинный правитель. Среди этих наставлений есть и такое: «Не будь слишком суровым – от тебя отшатнутся. И не будь слишком добрым – тебя растопчут». Злость «доброго Чехова», гуманиста Чехова, доктора Чехова, не от внутреннего ли желания обезопасить себя, защитить свою независимость, внутреннюю свободу, не дать себя растоптать? Ох, как это дьявольски тяжело! Как это трудно - держать лицо, когда живешь в отчаянной нужде и пишешь на краешке подоконника смешные рассказы в разные журналы и газеты за копеечные гонорары.  Когда распродаешь остатки домашней обстановки, занимаешься  репетиторством, бегаешь по урокам и стараешься не обращать внимания на косые взгляды «хозяев», брошенные на твои продранные башмаки. Когда отсылаешь все собранные деньги в Москву и мучительно мечтаешь о стакане сладкого чая. Когда обиваешь пороги, униженно вымаливая о назначении именно тебе стипендии, которую выплачивает Таганрогская городская управа. Когда  долгими ночами заучиваешь неподатливые, ускользающие из памяти латинские наименования костей, мышц и болезней, желая стать дельным врачом, а не шарлатаном. Злой Чехов? Да, если угодно! Да, если под злостью понимать умение держать спину под ударами судьбы! Не опускаться до пошлости, мелочных дрязг, развращающих душу и тело, и ничего не дающих взамен. А ведь именно ему, Чехову, так легко было бы соскользнуть и в пошлость, и в дрязги, и в болото обыденности. Кому, как не ему, недавнему Антоше Чехову, сыну мелкого лавочника знать эти стороны человеческого бытия. Кому как не ему, заметившему впоследствии в письме: «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости. Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям... выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая».

Было бы гораздо удобнее примириться со своим положением и во всем винить  судьбу-злодейку. Мол, и хотелось бы стать чище и совершеннее, да выше судьбы не прыгнешь. Всяк сверчок знай свой шесток! Но, нет! Это злой Чехов, гордый Чехов, великий Чехов! Тот Чехов, который «по капле выдавливал из себя раба» (кстати, жутко не любила и не люблю эту фразу, за отсутствие эстетизма. Антон Павлович - признанный эстет и в творчестве, и в жизни - но уж очень сильно от этой фразы веет клиникой кожных болезней!).  Тот Чехов, который провозгласил как заповедь: «В человеке все должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и одежда». Тот Чехов, который определил кредо нового вида литературы: маленького рассказа, вбирающего в себя целую повесть или роман: «Краткость – сестра таланта», «Искусство писать – это искусство сокращать». Он добился доселе небывалой в прозе емкости формы, он научился несколькими штрихами, особенно путем сгущения типичности давать исчерпывающие характеристики людей. И, наконец, он, научившийся бережно врачевать человеческое тело, трепетно вознес и человеческую душу на достойную ее вершину. Ибо, цена человеческой душе высока. Не стоит продавать ее задешево, не стоит разменивать на мелочи, и позволять  топтать ее, из боязни прослыть отстраненным, гордым или даже злым. Господи, неужели люди всегда будут видеть только то, что им удобно, привычно, доступно их разумению?! Неужели так и будут называть: холодностью и отстраненностью тактичность и деликатность; умение опрятно и достойно выглядеть – заносчивостью и эгоизмом; а искреннее (только действительно искреннее, а не с целью возвеличить себя) желание помочь – злобой и стремлением причинить боль?! Да, Чехов умел причинять боль, он был врач. Думаю, он, подобно легендарному Жене Лукашину из рязановской «Иронии судьбы» мог бы повторить: «Я – врач. Мне часто приходится делать людям больно, чтобы потом им было хорошо». Но Чехов не причинял боли без надобности, из пустозвонства, из желания блеснуть красным словцом. Редкое качество - он умел чувствовать чужую боль как свою, а своих болей, учитывая тяжелый туберкулезный процесс в легких, у него было предостаточно. Чехов никогда не забывал, что любовь к человечеству лишь тогда плодотворна, когда она сочетается с живым участием к судьбам отдельных людей. Жалость к конкретному человеку была его культом. Даже простые люди, никогда не читавшие Чехова, чувствовали в нем своего, «сострадальца». Куприн рассказывает, что, когда в Ялте в присутствии Чехова на борту парохода какой-то офицер ударил по лицу одного из носильщиков, тщедушного татарина, тот закричал на