Любка

недолюбленную жизнь. Запаленные кони страсти гнали и гнали ее к последнему пределу. Казалось, она нашла то, что невольно искала всегда. Кочевница обрела Дом. Рыдания прекратились. Были только слезы радости и беспрестанное «тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы!»

О-о-о, какие сыпались на нас в это время подарки! Шарфы, кофточки, сувениры, духи, и конфеты, конфеты, конфеты... Сладкая вуаль счастья. Да, Бог с ними, подарками! Какими лучистыми словами она обволакивала всех окружающих. И не только окружающих! Нежностью своей она не обделяла ни бездомных кошек, ни блохастых собак, ни травинку, ни камень. А уж для единственного любимого Олеженьки, сколько выдумывалось ласковых имен! Аленький мой, Аленький, Легонький, Леженька-Неженька, Олегушка, Ольгушевич, и даже Оле-Лукойе!

Фонтаном ласки от нее било! Когда она забегала к нам и с размаху усаживалась на оттоманку, мама уже не говорила ни слова. Молча ставила перед нею чай и слушала. Чай или стыл нетронутым, или же мгновенно отхлебывался кипятком, так что обжигал ей все небо, но на поток слов  это не влияло. Никогда в жизни я не слышала столько восторженных эпитетов. Обнаженное сердце трепетало в каждом из них.

-Ты знаешь, Оля, - шептала она, - знаешь, что он мне подарил?! – Она наклонялась над ухом матери и шептала ей что-то. Мама улыбалась и бормотала: «дай Бог, дай Бог!» Потом Эльза шептала еще что-то, мама краснела, опускала глаза, и махала на нее рукой. Вообще, этот шепот на ухо, и мамино залитое краской лицо повторялись с четкой периодичностью. При этом глаза у обеих загорались мгновенно.

Однажды мама попыталась внять голосу осторожности.

- Эльза, ну ты любка!  Смотри не сглазь! Не надо так часто об этом рассказывать.

- Ну, я же только тебе!

- И мне не надо! От греха подальше. Мало ты в жизни мучилась?! Нашла – молчи и потеряла – молчи!

- Да, ну тебя, бабка-кликуша! Оленька моя!!! Так хорошо!!!

- Любка ты, любка!

- Ага! И мне это очень нравится! И ему тоже!

- Кто бы сомневался!!!

Эльза с хохотом валилась на оттоманку, а потом начинала целовать нас мамой.

- Да, пусти ты, сумасшедшая! – отбрыкивалась мама. – Ну, точно, совсем сдурела!

Но Эльза уже стояла в дверях, сияла пунцовой помадой, искрилась.

- Все! Пока-пока! Я убегаю! Скоро Аленький с репетиции придет. Такая ответственная роль у него. Представляешь, они ставят «Алые паруса». Он играет матроса Летику.  Все, я побежала мужа кормить!

- Летику! – усмехалась мама, закрывая дверь. – Ответственная роль! А чего же Грея ему не дали? Хорошо, еще, что не пятое весло и не восемнадцатый парус играет!  А да, ладно, лишь бы она счастлива была.

Мне тогда было 17. Я оканчивала  школу, считала себя взрослой и позволила себе спросить:

- А как ты думаешь, это у них надолго?

Реакция моей строгой матери, вырастившей меня без отца, была на удивление растерянной и жалкой:

- Не знаю, Софинька (так ласково называла меня только в раннем детстве). Нет, наверно.

- А что будет тогда?- Я от неожиданности присела.

- Боюсь я. Лишь бы все было  тихо. Любка она, а это плохо. И жизнь как-то шиворот-навыворот сложилась. Ни ребенка, ни котенка, ни мышонка. Бесприютная она.

- Как это любка?

- А вот так.  - И тогда я впервые услышала от мамы о ночной фиалке- любке. О том, что растет она в чаще леса, и ночью заливает поляны одуряющим любовным ароматом. Много говорить мать не любила и сунула мне в руки книгу Пришвина. На отмеченной странице я прочла:

"На мое чутье, у нашей ночной фиалки порочный запах, особенно под конец, когда исчезнут все признаки весны и начнется лето. Она как будто и сама знает за собой грех и стыдится пахнуть собой при солнечном свете. Но я не раз замечал: когда ночная красавица потеряет первую свежесть, белый цвет ее потускнеет, становится желтоватым, то на этих последних днях своей красоты она теряет свой стыд и пахнет даже на солнце. Тогда можно сказать, что весна этого года совсем прошла и такой, как была, никогда не вернется".

- Поняла? – спросила мать, когда я захлопнула книгу. – Она - любка!

…Прошло еше несколько месяцев. Эльза забегала к нам, закидывала подарками, болтала без умолку. Фиалковые глаза струили счастье.

Тот сентябрьский день я помню очень хорошо. Эльза забежала к нам.  Руки ее были оттянуты кошелками. Она возвращалась с рынка.

- Оля! – крикнула она. – Смотри, какую я рыбу купила! И вам и нам! Она вывалила на стол в кухне серебристую большую рыбину. Это жерех. Свежий! Только сейчас привезли. Я взяла две!

- С ума сошла! – мама всплеснула руками. – Зачем? Спасибо! Подожди! – и полезла в кошелек. – Сколько ты отдала за него?

- И не думай! – завопила Эльза. – Не возьму ни за что!  Ты, что, хочешь меня обидеть?! Вот я сегодня рыбки нажарю, мы с Аленьким поедим, а мне будет приятно, что вы тоже рыбу едите.

- Да ты совсем уже со своим Аленьким! – Мама вздохнула и улыбнулась.

- Оля, я еще ежевику взяла! И груши. Пирог буду печь. Олежка ежевику любит. Я и варенье сварю.

- Хорошо, хорошо! Беги! Осторожно только!

Мама закрыла дверь и посмотрела на стол. Рыбина тускло блестела чешуей, и оскал ее был хищным.

…Испекши пирог и, нажарив рыбы, Эльза решила прогуляться в сторону театра, чтобы потом вместе с Олегом вернуться домой. Светлыми и ясными были глаза у этого дня. Такие, полные притворной ясности, глаза бывают только у лгунов.

… Эльза идет быстро, высоко подняв голову и чуть улыбаясь. Ажурная сиреневая кофта свободно течет от ее шеи к плечам, к углублению матовых грудей, переходит в пояс на фиолетовой юбке. Маленькие туфли–лодочки с открытым мыском. Светлые колготки. Фиалковые глаза чуть прикрыты и оттого кажутся бархатными. Она идет к своему любимому, желанному, чтобы потом прижаться к его локтю и вернуться вместе домой.

Цок-цок-цок… Каблучки стучат!

Коричневая дверь театра. Служебный вход. Охранник знает ее, улыбается и пропускает.

Лестница на третий этаж. Мужские гримерки.

Эльза улыбается и толкает белую дверь с табличкой «Мазурин. Соловьев» Гримерка одна на двух актеров.

Дверь не заперта. В гримерке на столе ее Аленький и молоденькая актриса делают «семнадцатый трюк – шпагат орла». Мюзикла "Чикаго" тогда не было, но эти фигуры были всегда.

Эльза осторожно прикрыла дверь. Выдохнула. Тихо пошла вниз. Вначале она ничего не слышала и не видела. Кажется, никого не встретила. Кивнула охраннику и вышла на улицу.

…Такой светлый день. С притворной ясностью, которая отличает глаза лгунов. Смеются маленькие дети. С деревьев нежно падают листья. Один, другой, третий…

В мозгу отчетливо всплывает картина. Стол с отодвинутыми коробочками грима, запрокинутое в зеркало молодое девичье лицо, раскинутые стройные ноги и спина ее Аленького…

Ландыш,ландыш белоснежный,
Розан аленький!
Каждый говорил ей нежно:
"Моя маленькая!"

Что было потом, я помню со слов мамы. Кажется, обошлось  без скандалов. Олег не стал отпираться, сказал, что давно любит эту актрису, они думают пожениться,  собрал вещи и переехал  к ней. Вроде он в самых искренних выражениях поблагодарил Эльзу за счастье, которым она его дарила. Мама, рассказывая об этом, неизменно отплевывалась и цедила: «Акт-т-тер!», вкладывая в третью букву все свое презрение.

Эльза была спокойна, как может быть спокоен человек, у которого сожгли душу. Взгляд ее был светел, но мама говорила, что лучше бы ей видеть Эльзу снова рыдающей, смеющейся, болтающей без  умолку, и утомляться от этих бешеных смен настроения,  но не  такой тихой.

Мама и другие знакомые навещали Эльзу по очереди, звали к себе. Она со всеми была ровна, вежлива и даже улыбчива. Но, всякий, выходя от нее,  давал себе слово не спускать с нее глаз.

- Слишком много воли им дали! – ворчала старая соседка. Без этого непременного атрибута дворовых посиделок, знающего все обо  всех, не обошлась и жизнь Эльзы. - Подумаешь, мужик бросил! А чего ты хотела?! Молодой же! На себя в зеркало бы посмотрела! О душе давно надо думать, а она юбки-кофточки напялила, подмазюкалась и идее-е-ет! Тьфу!

Спорить с ней было бесполезно, но мама после этих слов принципиально с нею не здоровалась, хотя возраст всегда почитала.

Как это могло произойти, никто и не понял. Вроде ее не оставляли одну дома. Кто-то из знакомых мамы даже хлопотал о путевке в санаторий. Эльза кивала головой, соглашалась, благодарила.

Она умерла внезапно, на переходе. Ничто не предвещало. Понесла два баула своих вещей, половина из которых была новыми, в детский дом. Вещи ее были яркими, нарядными, она хорошо шила и вязала.

В тот декабрьский день она была одета в черную шубку и черные же полуботинки. Остановилась, пережидая поток машин. Заметила, что молния на одном ботинке расстегнута. Нагнулась закрыть, и уже не поднялась. Оторвался тромб.

Пока вызывали скорую и милицию, ее уложили на тротуаре. Нетающие снежинки опускались на белое лицо, на фиалковые прекрасные глаза. Их так и не смогли закрыть, и они медленно тускнели.

Потом ее увезла скорая, началось разбирательство, выяснилось, что близких родственников не было, вызвали знакомых, подруг. Из своего КБ она давно ушла, еще во времена Мусечки, подрабатывала шитьем, вязанием и репетиторством по математике.

На похоронах собралось много народу. Знакомые, соседи, ученики, их родители, клиентки, которым она шила платья. Аленький не пришел. Возможно,  не знал, или намеренно не пришел.

- Эленька моя! – надрывалась мама. – Эленька-а-а! Подружка моя единственная!.. – Ей вторили  и другие. Жаль было Эльзу. Любили ее…

Похоронили ее на старом кладбище рядом с родителями. Соорудили маленький железный крест с табличкой. На табличке имя, отчество и фамилия, две даты. Все как полагается. Снег вскоре укрыл могилу.

Весной мы с мамой пошли на кладбище навестить ее. Апрельская земля растрескалась, и ее покрыли легкие синие цветы. Их было  сотни. Головки их качались на ветру, кланялись Эльзе. 

- Вот и синяя птица твоя прилетела, Эленька, - сказала мама и заплакала. Я вспомнила, что всякий раз Эльза, рассказывая о новой любви, говорила о синей птице счастья. Эту пьесу Метерлинка она очень любила.

- Ты представляешь, Оля, - говорила она с придыханием, я все же поймала свою синюю птицу! Она со мной!..

Яркое апрельское солнце осветило могилу.

Яркие синие цветы. На них алели принесенные нами гвоздики.

Яркие, яркие, яркие…

Не было в моей жизни женщины щедрее и ярче…