Тот, наклонив голову, пошел в сторону штаба. Солдаты, не особенно торопясь, расступались перед ним. Со всех сторон слышались едкие замечания.
Сысолятин подозвал двух солдат. Движением головы показал на Гриммельсхаузена.
– Расстрелять шпиона!
Он вытянул руку в сторону насыпи. Она находилась неподалеку. Неизвестно было, когда, зачем и кто ее насыпал. Скифы, может быть. Солдаты, с винтовками наперевес, отвели подпоручика за насыпь. Прозвучали два выстрела.
Люди стали расходиться.
Вдруг со стороны штаба донесся еще один выстрел, пистолетный.
Это полковник покончил с собой.
Глава 3
1
В первые дни после Октябрьской революции в жизни князей Ясногорских ничего не изменилось. Лишь Варьку чаще стали видеть пьяной, да Степка начал пререкаться с княжнами.
Но вскоре пришла беда.
Как-то утром княгиня Мария Евгеньевна спустилась на первый этаж отдать распоряжения поварихе. Вдруг она услышала мужской смех и женское хихиканье. Из комнаты Варьки, подкручивая щегольские рыжие усы, вышел матрос и пошел по коридору. Он был увешан оружием. Черный бушлат опоясывали крест-накрест пулеметные ленты. Сама Варька, босая, в одной ночной рубашке, стояла в дверях и махала ему вслед рукой. Увидев Ясногорскую, она поспешно отступила назад и захлопнула дверь. Матрос поравнялся с княгиней. От него несло перегаром. Он дотронулся до бескозырки и произнес с ухмылкой:
– Мое почтение.
Швейцар, благообразный седой старик в богатой ливрее, угодливо распахнул перед ним входную дверь.
– Покедова, – сказал ему матрос и ушел.
Княгиня устремила на швейцара грозный взгляд.
– Тимофей, как в доме оказался посторонний?
– Моя вина, ваше сиятельство, – торопливо заговорил старик. – В час ночи Варька стучит, просит впустить. Я открываю, а Варька с матросом этим. Обои выпимши. С ним хочет войти. Он, дескать, утром уйдет, никто не узнает. Я, конечно, матроса не пускаю. Не положено, говорю. А он: теперь-де балтийские матросы решают, что положено, а что не положено. Оттолкнул меня и вошел. Я хотел звать на помощь. А он пистолет в сердце мне тычет. Молчи, мол, буржуйский прихвостень. Иначе, дескать, застрелит как врага революции. Я и пропустил. Что мне еще оставалось делать, ваше сиятельство?
Он покаянно развел руками.
Мария Евгеньевна решительными шагами направилась к двери Варьки. Приказала:
– Варвара, выходи! – Показалась смущенная Варька, уже одетая. – Ты же прекрасно знаешь, – продолжала Ясногорская властным и резким тоном, – что приводить кого-то в дом без разрешения строго запрещено. А ночью – тем более! Почему же ты ослушалась?
Девушка глядела в пол и молчала.
– Отвечай! – гневно воскликнула княгиня.
Варька вдруг вскинула на нее злые глаза.
– Ваша власть вся вышла! Простые люди теперь хозяева́.
Княгиня опешила, изумленно подняла брови. Но только на миг.
– Вон! – Она указала на входную дверь. – Не смей больше появляться в этом доме!
Ясногорская отправилась на кухню. Глядя вслед удаляющейся величественной фигуре, Варька пробурчала:
– Ну, это мы еще посмотрим.
Княгиня не расслышала.
На кухне она велела поварихе приготовить ростбиф и испечь блинов. И добавила:
– А дочь твою я прогнала.
Матрена открыла рот.
– Господи боже мой! За что, ваше сиятельство?
– За неподобающее поведение.
– Ваше сиятельство, она исправится! Я из нее дурь выбью! Христом богом молю, отмените ваше решение! Помилосердствуйте!
– Нет! – Княгиня все еще гневалась.
По щекам поварихи потекли скупые слезы. Странно было их видеть на этом грубом лице.
– Куда ж она пойдет, ваше сиятельство? – причитала Матрена. – Некуда ей идти. А сейчас такое в городе творится! Пропадет же она на улице. По рукам пойдет. Ваше сиятельство!
– Довольно об этом. Своих решений я не меняю. – С этими словами Мария Евгеньевна вышла из кухни.
Варька собрала вещи и ушла.
– Вчера фон Ауэ уехали в свое псковское имение, – сказала за ужином княгиня.
– Особняк у них отобрали. Теперь там какое-то большевистское учреждение.
Старый князь помрачнел.
– Отобрали? Следовательно, грабеж теперь узаконен?
– Они называют это экспроприацией экспроприаторов, – с усмешкой сказала княгиня.
Старый князь посмотрел на Марину.
– Разве к этому стремились русские революционеры?
– Большевики авантюристы, а не революционеры, – ответила та, не замечая, что слово в слово повторяет Зубова.
Внезапно раздался громоподобный стук в парадную дверь. Появился перепуганный швейцар.
– Пьяные матросы ломятся. Требуют открыть. Грозят дверь разнести.
Старый князь встал и вышел из столовой. Княгиня, княжны и швейцар последовали за ним. Стук не прекращался. Они подошли к парадной двери. Фекла с дочкой и повариха с сыном тоже были здесь.
– Открыть революционным матросам! – доносилось с улицы. – Все равно ведь войдем! Балтийцев никто не остановит. Войдем и именем советской власти расстреляем за неповиновение!
Матросы два раза выстрелили в дверь. Доброхоткины вскрикнули.
– Открой, Тимофей, – сказал князь.
– Открываю, не стреляйте! – крикнул дребезжащим голосом швейцар и открыл дверь.
В дом ворвались десятка два разгоряченных и пьяных матросов во главе с рыжеусым. Рядом с ним была Варька. Матросы были в черных бушлатах и черных брюках клеш.
– Почему так долго не отворяли? – грозно спросил рыжий. – Расстрела захотели? – Видимо, он был у них за командира.
– Вся семейка здесь, – сказала Варька.
Какой-то матрос присвистнул.
– Вот так красотки!
