театральные реплики! После смерти мамы я не существовал для тебя. Когда ты уезжал из пансионата, я плакал. Наступали дни ожидания твоего следующего приезда. Потом ты и вовсе пропал!
— Это тяжело слышать, Лукас. Ты не понимаешь, как нелегко было в те годы. Я один содержал семью, оплачивал твое лечение и большой дом. Я не мог подвергать себя и тебя унижению бедственного положения и считал, что заработанные деньги откроют все двери в этом жестоком мире. Ты получил достойное образование и смог устроиться в столице, в том числе благодаря моей чековой книжке.
— Прекрати нести бред, Верманд! Ты! Ты нужен был мне!
— Но у каждого своя интерпретация ситуации! Почему ты считаешь мою неправомерной?
— Мало любви! В нормальной семье царит только один закон: делать всё, чтобы родные люди были счастливы! Я не верю тебе! Ты заигрался.
— А ты, Лукас, не заигрался? Ты тоже отрезал семью и все эти годы не интересовался, жив ли я! Знаешь, сынок, дело зашло слишком далеко, а я уже стар. К чему эти взаимные обвинения и перекладывание вины? Ничего уже не изменить. Да, признаюсь, я виноват перед тобой и матерью. За фасадом социального престижа нещадно сломал самое дорогое. Искалечил свою и твою душу. Прости меня, если сможешь! Давай попробуем стать семьей!
Я сел рядом с ним на диван и тихо заплакал. Вот и по моей жизни пробежала трещина, а в придуманной пасторали разыгралась не предусмотренная никем драма. Это была месть свыше моему установленному жизненному порядку. Душа разрывалась в немом крике. Такова действительность. У меня в запасе был целый арсенал объяснений и причин, почему я скатился в эту жизненную катастрофу. Понимающие люди сейчас кивнут головой: «Так и должно было произойти». Только мне от этого не легче. Какой смысл подсчитывать долю вины каждого. Ответ, без сомнения, прост: мы все утонули в муках совести и вины.
— Верманд, я бы хотел навестить могилу мамы прежде, чем уеду.
— Что ж, пойдем, это недалеко.
Мы медленно спустились с холма. Остался позади наш дом — жилище ветра и скорби. На кладбище, среди припорошенных могильных плит, прохладно и сумрачно. Деревья стоят недвижно. Красные ягоды, как капельки крови, застыли на мерзлых ветках.
Пережевывая слова, сказанные Вермандом, я давился ими, как колючими шипами, и тихо ронял слезы. Страшно было думать, что всё напрасно.
— Почему я не смог найти тебя по фамилии Свенссон?
— Твоя мать не захотела взять мою фамилию, ты был записан на неё.
Я достал из кармана завернутые бусы и бережно рассыпал их по плите. Затем посмотрел отцу прямо в глаза и тихо сказал:
— Я готов простить тебя, но полюбить не смогу.
— Но ты нужен мне, Лукас!
— А ты мне — нет. Прощай.
Солнце вдруг помутнело, словно в него швырнули горсть золы, вьюга завыла, где-то в вышине зашумела крыльями стая испуганных ворон.
Все мы толпы, шагающие по кругу, непрощённые, слабые и беззащитные перед собственной судьбой, а вся наша жизнь — разбег в бесприютство. И лишь немногие, отчаянные, стиснув уста, способны с благодарностью принять неизбежность света и тьмы. Мне придётся этому научиться.
Ранним утром я тихо вошел в дом. Анхен ещё тихо посапывала. Боясь спугнуть её сон, не раздеваясь, прилег рядом. Она открыла глаза. В её зрачках я увидел ветер наступающей весны, вся она пахла первыми лесными фиалками.
— Милый, это ты? Почему в такую рань?
— Спи, не открывай глаза. Я полюбуюсь на тебя.
— У меня хорошая новость: у нас будет малыш! Ты рад?
— Я счастлив!
Губы Анхен дрогнули улыбкой затаённого счастья.
Прошло три года. Наступал Сочельник. В доме царила предпраздничная суматоха. Анхен и малышка Люси наряжали ёлку.
— Лукас, я вот о чём подумала: а не пригласить ли нам на Сочельник Верманда ? Я соскучилась по нему, да и Люси всё время спрашивает: "Когда приедет дедушка?».
— Дедушка, мои дорогие, уже в пути! Он позвонил и сказал, что дедушки не нуждаются в особом приглашении на Рождество. Что тут ещё добавить, в этом весь Верманд!
— Это правда, Лукас. Дедушки не нуждаются в приглашении…
