— Живая лучше, но и мёртвая сойдёт.
На лице некоторых солдат во дворе досада и злость.
— А что?! Мёртвых тоже можно... — усмехнулся кто-то из них, входя в дом.
В другом доме солдаты зарубили семейную пару на глазах их детей. Мальчик и девочка, лет десять и восемь. Их родители были убиты сразу.
— А, детишки! — мерзко улыбаясь и утирая рот окровавленной ладонью, радостно сказал один из рейтар — У меня есть идея!
Он схватил мальчика, положил его на стол и вынул меч.
— Смотри, малыш, я сделаю из тебя мужчину.
Ребёнок закричал, когда солдат резким движением рубанул по телу наотмашь.
— Вот! Теперь ты знаешь, как умирают настоящие мужчины!
Девочка, увидев это, начала выть и плакать. Солдат подошёл к ней.
— А ты будешь моя невеста.
Он сорвал с неё одежду, бросил на тот же стол в кровь брата спустил штаны. Увидев вздыбленный член, девочка от нахлынувшего ужаса даже замолчала. Потом она конечно кричала, но никто не пришёл на помощь. Крики страдалицы затихли. Когда он закончил, он передал её товарищу.
— Бери, пока ещё теплая.
Другой солдат, с жестоким лицом и холодными глазами, схватил маленького мальчика и потащил его в сторону. Мальчик плакал и звал маму, но солдат был неумолим. Он толкнул мальчика на землю и ударил несколько раз ногой. Мальчик плакал и молил о пощаде. Кровь текла из его носа и рта. Рейтар поднял его рывком с земли и толкнул в сарай и закрывая за собой дверь. Крики парнишки становились все громче, но никто не пришел ей на помощь. Солдаты смеялись, слушая ее мольбы о пощаде.
— Пусть покричит, — сказал один из них. — Все равно они все мерзкие еретики…
Через некоторое время солдат вышел из сарая, застегивая штаны. Мальчишка лежала на полу, плача и дрожа. Он пнул его ногой выходя, оставив дверь открытой.
— Ты закончил? — спросил другой рейтар, подходя к нему. — Теперь моя очередь.
Один из солдат, с садистской улыбкой на лице, схватил старую женщину и потащил ее в сторону. Она кричала и молила о пощаде, но солдат был неумолим. Он толкнул ее на землю и начал бить ее ногами, а потом схватив за седые волосы поволок в сторону ближайшего дома.
- Эй, гляньте, Ганс – Лошадиная морда, опять позарился на старуху! Эй, Ганс, тебе что, тут молодух мало?! – заорал один из рейтар, проходивший мимо них. Послышался смех.
- Ребята! Да ведь это же старая ведьма! Она околдовала нашего парня и ему мнится, что она красотка и французская принцесса! А-ха-ха-ха!!!
- Правильно Ганс! Ведь старое вино, так кружит голову! Ну и тупой ты ублюдок!
Старуха плакала и молила о пощаде, но солдат, раздражённый столь пристальным вниманием товарищей продолжал бить ее. Кровь текла из носа и рта старухи. Ганс разозлившись ещё больше, схватил старуху за волосы и ударил ее головой о придорожный камень. Старуха затихла, и солдат, усмехнувшись, оставил ее лежать на земле.
— Пусть лежит, — сказал он, подходя к остальным солдатам. — Все равно от нее никакого толку!
- Эй, Ганс, не горюй! На погосте у церкви, можно откопать ещё лучшую красотку! А-ха-ха-ха-ха!!!
Детей запирали в домах и поджигали. Из окон доносились визги, которые уже не были человеческими. Один солдат плеснул масло на крышу и крикнул:
— Вот вам небесный огонь, проклятые лютеране!
— Огонь очищает! — уверенно заявил другой рейтар и бросил факел на крышу.
В доме плотника насиловали его беременную дочь. Потом разрезали ей живот и смеялись:
— Смотри, брат, дитя без греха!
— Надо было исповедаться, — сказал второй, швыряя мертвое тело в корыто. — Не помогло, выходит.
Солдаты смеялись, пока жгли сараи, добивали стариков, вспарывали животы и засовывали туда дохлых кошек. Один, неистово хохоча, вырвал у пса челюсть и повесил себе на шею. Другой, обмакнул пальцы в кровь и написал на стене одного из домов «Te Deum»[5].
«Где добро, свиньи?» — прорычал рейтар, хватая Йозефа за ворот. Старик попытался ударить его кулаком, но рейтар, хохотнув, врезал рукоятью палаша. Йозеф рухнул, кровь хлынула изо рта. Анна закричала, но солдат ударил и её по лицу, разорвав щеку. Она упала, чувствуя, как мир кружится. Томас, дрожа, спрятался за сундук, но его нашли. Рейтар вытащил мальчика за волосы, швырнув к отцу.
«Молчи, щенок, или кишки выпущу!» — рявкнул он, приставив нож к горлу Томаса.
В доме Анны творился кошмар. Солдаты переворачивали сундуки, резали перины, пух летел, как снег. Рыжебородый гигант по имени Ханс, привязал Йозефа к стулу. «Говори, старик, где золото?» — рычал он, поднося раскалённый прут к лицу Йозефа. Старик хрипел, но молчал. Тогда Ханс плеснул ему в рот «шведский напиток» — зловонную жижу из навоза, мочи и прогорклого жира. Йозеф задыхался, его тело билось в судорогах.
«Не хочешь говорить? Похер, сдохнешь!» — Ханс рассмеялся, втыкая прут в глаз Йозефа. Старик взвыл, но вскоре затих, захлебнувшись кровью.
Анна, лежала на полу, когда двое солдат тащат её к столу. Один, воняющий вином, сорвал с неё платье. «А ну, кричи, сука, мне так слаще!» — хохотнул он, прижимая её к доскам и спуская штаны. Она билась, царапала его лицо, но он саданул её кулаком, и девушка обмякла. Второй солдат, мерзко хихикая, держал её ноги, разводя их в стороны Томас, с криком бросившийся было на них, получил ботфортом в живот и рухнул, кашляя кровью.
«Глянь, щенок какой храбрый!» — заржал солдат, пнув Томаса ещё раз. «Сожги его, Курт, чтоб не скулил!»
Курт, ухмыляясь, поджёг угол дома. Пламя загудело, пожирая деревянные стены.
Анна, почувствовала жар от огня, и уже простилась с жизнью. Но судьба дала ей шанс. Один из рейтаров, решивший обыскать погреб, отвлёкся, и Анна, собрав силы, почти теряя сознание от боли в промежности, поползла к чёрному ходу. Дым скрыл её. Она выбралась наружу, где нашла Томаса, полуживого, в канаве. Кузнец Мартин, чья жена и двое детей сгорели заживо, вытащил их из деревни, пока солдаты добивали последних жителей.
«Бегите, или сгинем!» — прохрипел Мартин, его глаза были пустыми.
Они скрылись в лесу, слыша, как деревня умирает в огне. Рейтар Ханс, стоя среди пожарища, пил вино из разбитого кувшина, глядя на трупы. «Жалкие черви! Мерзкие лютеране!», — сплюнул он, швыряя кувшин в горящий дом.
Над развалинами деревни, некогда мирной и сонной, вился дым. Он поднимался из обугленных остатков домов, из земли, испитой кровью, из растерзанных тел на дороге. Воздух был плотным, как стена — от запаха гари, страха, смерти.
Барон Максимилиан фон Штейн спешился у того, что раньше было церковью. Теперь это была лишь каменная скорлупка, лишенная крыши, иконостаса, святости. Один из солдат швырнул в нее факел, и пламя охватило остатки скамей. Священный прах стал кормом для огня.
— Чисто? — спросил он у краснорожего вахмистра с пышными усами, стоявшего у колодца, где валялись два обезглавленных тела.
Тот покрытой копотью, вытер окровавленный кинжал о свой рукав и поклонился.
— Почти всех прикончили, господин гауптман. Несколько баб сдохли по амбарам. Троих поймали у реки, там их… ну, вы знаете, как обычно.
Барон усмехнулся, отводя взгляд от горящих остатков церкви. Его глаза были темными, словно дно бездонного колодца. Он чувствовал вкус победы — горький, как старая кровь.
— А остальные?
— Убежали. Кто-то в леса, кто-то, возможно, к монастырю. Но рейтары уже чистят окрестности. Если они живы, то ненадолго.
— Хорошо, — сказал фон Штейн, потирая перчаткой лицо. — Не хочу, чтобы эти черви поползли дальше. Завтра двинемся на соединение с основными силами к Магдебургу. Городишко этот слишком долго сопротивляется. Нужно его научить этих еретиков уму-разуму!
Часть вторая: Бродяги
Лес стал их тюрьмой и убежищем. Анна, Томас и Мартин скитались, избегая дорог, где рыскали солдаты и мародёры. Голод терзал их, заставляя жрать кору, траву, гнилые яблоки. Однажды они нашли дохлую собаку, и Анна, не моргнув, разрезала её ножом.
- Ешь, Томас, или сдохнешь, — сказала она, протягивая кусок мяса.
- Это… мерзко, — пробормотал мальчик, но голод победил.
— Мы уже сдохли там, в Клайнфельде. Мы мертвецы… Просто продолжаем дышать, - чуть слышно проговорил кузнец.
Они делили дохлых крыс, если удавалось высечь искру, они жгли кору, чтобы согреться. Иногда ели мох. Молча. Без слов. Слов больше не было.
— Я больше не молюсь, — сказал как то Мартин. — Бог был там, когда они сожгли мою семью. Был и молчал.
— Бог умер, — ответил ему совсем не по детски Томас. — Его прибили к дереву, и больше он не воскрес.
Анна молчала. Иногда, по ночам, она кричала — без слов, как зверь. А иногда вгрызалась в собственные руки, до крови.
Мартин словно постарел лет на десять, его душа умерла вместе с семьёй. Он нёс топор, как часть тела, готовый убить любого, кто встанет на пути. Анна, чьё лицо теперь пересекал шрам, стала другой. Её глаза горели ненавистью, а сердце сжалось в комок ярости.
- За что, Мартин? За что они нас? — спросила она однажды, сидя у костра.
- За то, что мы живём, — буркнул он, - Война не разбирает. Мы для них — мясо.
- Я найду их. И убью, — прошипела Анна.
- Не стань хуже их», — сказал пристально глядя в глаза женщине Мартин, но она лишь усмехнулась.
- Поздно!
[justify] Лес кишел такими же, как они, — беглецами, чьи жизни война превратила в кошмар. Однажды, на третий месяц скитаний, Анна, Томас и Мартин наткнулись на лагерь бродяг — десяток оборванных крестьян, чьи лица были покрыты грязью и шрамами. Их главарь, тощий старик по имени Клаус, с глазами,
