Но главное одеяла и подушки. Их было очень много. Особенно одеял. Разных. Красивых очень. Атласных. Сатиновых. Стёганных из ваты и шерсти. Отец жил у казахов с весны до осени. Спал на этих нарах. И я спала. Всем хватало места. Я просыпалась утром. Никого нет. Отец с восходом солнца вставал. Хозяев тоже не было. Все в степи. Дома оставалась только старенькая бабушка. Она не умела по русски. Но мы с ней хорошо понимали друг друга. Вот такие это были времена...
Отец работал от зари до зари. Поначалу я видела траншеи под фундамент нового дома. Эти траншеи были ровными преровными. По углам колышки. Натянут шпагат. На каждом колышке висит груз. По нему отец выравнивает углы. Смотрит что бы не отклониться. Видимо мне нравились эти вырытые траншеи. Отец всегда просил меня не подходить близко. Что бы траншеи не осыпались. Земли там в степях сыпучие. Отцу важно было, что бы фундамент дома был залит полностью. Потом я уже видела как заливались стены. Ряд за рядом. Помню эти бесконечные глинянные замесы. Дело это не простое. Надо правильно рассчитать соотношение глины, воды и соломы. Хорошо промесить. Что бы получилась однообразная строительная масса. Что бы стены потом не потрескались. Что бы дом был крепким.
Потом балки закатывали на верх. Начиналось строительство крыши. Устанавливали стропила. Я стою внизу. Смотрю как отец стелит шифер. Безо всякой страховки. Потом дом утепляется. Обмазывается снаружи глиной. Или штукатурится. И отец приступает к настилу деревянных полов. Потом уже в почти достроенном доме отец стеклит рамы. Помню как хозяева заходят в свой новый дом. Смотрят как работает отец. Я видела как светились их лица. Что они наконец переселятся из землянки. Что будут ходить по деревянному полу.
Отец тоже рад, что почти завершил работу. Что получит расчёт. Купит нам всё необходимое. Дети мал мала меньше. Старшим дочерям было только 12 и 11 лет. Младшей дочери 4 года. Старшему сыну 9 лет. Младшему сыну всего год. Мне почти 7 лет. Мне нравилось ходить к отцу. Oтцу спокойно было жить и работать у казахов. Я всегда замечала. Отец как бы даже отдыхал за своей тяжёлой работой.
Казахи очень уважали отца. Меня хорошо принимали. Говорили могу оставаться столько сколько хочу. Но отцу было неудобно. Едок дополнительный. Я запомнила на всю жизнь это казахское гостеприимство. Это было даже больше чем гостеприимство. Ты просто становился членом семьи. Еда была простой. Но угощали всем самым лучшим. Питание было три раза в день. Утром чай. Это был не просто чай. Свежий хлеб или лепёшки. Свежее масло. Сливки. В обед всегда горячее. Картошка с мясом. Или лапша. Тоже с мясом. Вечером чай и обязательно мясо. Вяленое, степное. Очень вкусное.
Мне конечно больше всего нравилось пить чай. Сначала к нам с отцом доносился запах дыма. Это значит хозяйка ставит самовар. Потом приглашают на чай. Все сидят на нарах. B кружке. Пыхтит огромный самовар. И хозяйка горстями рассыпает по клеёнке конфеты и печенье. Можно брать сколько хочешь. Прямо на нарах на углях стоит большой заварной форфоровый чайник. Все запахи смешались. Аромат чая. Тлеющие угли. Все пьют чай не спеша. С наслаждeнием. Чайные пиалы самые разные. Всегда свежие сливки. Тогда у казахов я впервые попробовала курт. Это такой спресовaнный и высушенный на солнце творог. Но вкуснее всего для меня была пшённая каша. Не простая, а особенная. Пшено обжаривали. Потом толкли в большой деревянной ступе. Называлось такое пшено ТАРО. Запекали это таро с козьим молоком.
Конечно мне приходилось пить чай у казахов и позже. Но такой атмосферы я больше не встретила ни разу. Жизнь степных скотоводов, проходит под дождями и ветрами. А чаепитие это всегда тепло. И вся семья вместе. Ни какой болтливости. Казахи вообще народ немногословный. Я запомнила их лица. Сухие, худые, иссушенные ветром. В степи негде укрыться в непогоду. Стадо не бросишь. И так годами. Всю жизнь.
Я запомнила особенную атмосферу в казахских семьях. Я такого не видела больше нигде. Я бы даже назвала это гармонией. Единением. Человека и своей земли. Казахи любили свои степи. Любили свою суровую жизнь. Это была их земля. Их степи. Но они не были хозяевами на своей земле. Потому были грустными. Я редко слышала у них смех. Они видели, что и мой отец далеко не хозяин в этой жизни. Такая незримая солидарность была между отцом и казахами. Отсюда и доверие. Ведь как рисковали. И отец и они. Пройдёт лет десять. Мы уже будем жить в Сагарчине. Они всё будут приезжать к отцу. Просить строить дома...уже их детям.
Мой отец много зарабатывал. Но и расходов в семье хватало. К весне у нас дело было всегда немного похуже. Запасы денег подходили к концу. Коровы переставали давать молоко. И скандалы тогда в семье случались чаще. В Рыбаковке на нашей улице жила добрая бабушка Бедниха. Она прихрамывала. Жила в землянке. Когда отец сканадалил, мы с мамой и младшими детьми уходили к ней. Но это только тогда, когда отец сильно расходился. Мама боялась отца, когда он буянил.
Она всю жизнь помнила слова своей старшей сестры Арины Павловны. "Всё бросай, беги". И мама уходила во время сильных скандалов. Маме всегда было очень стыдно и неудобно. Что ей приходилось уходить к чужим людям. Самым страшным для меня на всю жизнь остался тот день, когда отец рассёк маме бровь. Что то она ему возразила и он кинул в неё тарелку. А тарелки тяжёлые.
Я помню эту страшную рану мамы. Помню как мы оказались в землянке у Шамей. Лёля Карловна обрабoтала маме рану. Какой ужас охватил меня тогда. Как мне было жалко маму. Как горько она плакала. Конечно мама простила отца. Но я с тех самых пор не отходила от мамы ни на шаг. И если отец не унимался. Я всегда просила маму уходить. Когда мы возвращались под утро. Из трубы шёл дым. Отец топил печь мамиными дорогими отрезами и плюшевыми жакетами.
Тогда были модными плюшевые жакеты. Назывались они по простому Плюшки. После войны достать плюшку было трудно. Сначала их продавали по спискам лучшим дояркам, свинаркам. Но потом, с годами, они висели во всех сельмагах. Плюшка была удобной, теплой, натуральной одеждой. Плюшек таких у мамы было много. Всегда новые. Так же у нас много было швейных машинок. И тоже всегда новые.
Машинка существовала от скандала до скандала. Отец хотел что бы мама научилась шить детям одежду. В те годы одежды для детей в сельских магазинах почти не продавалось. А ткань на полках лежала всегда. У нас дома тоже лежали дорогие отрезы ткани для мамы и целые рулоны вельвета для детей. Мама не хотела учиться шить. Приходилось вести нас всех детей к местной швее хохлушке.
Отец относил этой швее рулон самого дорогого вельвета. Отец покупал вельвет потому, что этот материал был тёплым, прочным и долговечным. Мало пачкался и не мялся. Но вельвет имел большой недостаток. Ткань садилась при стирке. Потому шить вещи из него надо было всегда с запасом. А эта швея конечно обманула отца. Оставила часть ткани себе. Из всего рулона этa швея сшила 4 детские курточки-вельветки. Tакие узкие, что их было тяжело одевать через голову. Не смотря на боковые разрезы.
Я хорошо помню эти наши тёмно-синие вельветки. Они были очень красивыми, мягкими и тёплыми. Но тесными. Отец понимал что много ткани украдено. Упрекал маму. И разбивал нашу очередную швейную машинку. Никто из нас дочерей не станет швеёй. Все будут работать в школе. Учителями. Тогда в Рыбаковке, в 1964 году, отцу надо было одеть с ног до головы уже 4 школьникa. В вельветках в те годы щеголяла "правильная" молодежь Страны Советов. И вот наш отец, живя в глухом далёком степном посёлке, считал нужным одеть своих детей в вельветки.
Последняя зима в Рыбаковке была самой тяжёлой. Ещё летом не стало нашей бабушки. Некому теперь было молиться за нас. Думаю отец почувствовал себя слабее. По себе знаю. Много несчастий с нами случилось сразу.
На отца написали донос. Картошкой подавилась наша корова. Мы заболели. У меня по голове пошла золотуха. Спохватились поздно. Косы мне пришлось остричь. А потом желтуха случилась. Первой заболела Анна Ивановна. Ей было 4 года. Её положили в мартукскую больницу. Одну.
Вот тогда я услышала как голосила мама по моей младшей сестре. Мама уходила в сарай, что бы никто не слышал. И давала там волю слезам. Через некоторое время желтухой заболела я. И меня тоже положили в мартукскую больницу. Но с младшей сестрой нам не давали там видеться.
Отец видно понял. Что то не так. Я не знаю, что точно повлияло на решение отца. Желтуха или тот проверяющий. Но мы уехали из Рыбаковки. И отец больше не построил казахам в степях ни одного дома.
Когда я вышла из больницы, мы жили уже в Мартуке. Всем детям сделали прививки. 1 сентября 1965 года отец повёл в мартукскую школу 4 ученика. Мы шли строем. Как солдаты. Отец впереди. Мы все в новых вельветках и керзовых сапогах. Отец тоже в керзовых сапогах. У нас и П О Р Т Я Н К И у всех были. Отец нарезал нам их из рулона фланели. Потом учил нас правильно их заворачивать. Помню вечерaми у нашей печки сушились ряды портянок. Разного размера...
На фотографии. Мама с моей старшей сестрой Ниной Ивановной. [/justify]
На моей странице можно посмотреть фотоальбомы к главам моей книги
