В воздухе появились яркие языки огня, которые опустились на апостолов

был.
И вдруг случилось нечто непостижимое.
В цветах, но не в самих цветах, а лучше сказать – через цветы, как-то постепенно,
незаметно, как бы легко явился Бог, причем цветы нисколько не помешали:
материя ничуть не задержала духовного мира, духа. Как это? Не могу объяснить,
но явившееся нимало не зависело от цветов, а было из «особого мира». Кроме
этого, явного для меня факта, добавить ничего не могу.
Я повторяю: ни в каком экстазе или истерии я решительно не был ни прежде, ни в
этот момент, ни даже после. Не человекообразно, а именно невидимый, но
истинно существующий, одушевленный Дух явился… Сравню – если бы ожил 
окружающий нас воздух… Потом одно мгновение я ощутил – то Бог Троица, и
один!
Не спрашивай, читатель, – как, что такое? Я объяснить никак не могу. Но это факт.
Так было минуты две.


Земля-именинница.
Василий Никифоров-Волгин.
Березы под нашими окнами журчали о приходе Святой Троицы. Сядешь в их
засень, сольешься с колебанием сияющих листьев, зажмуришь глаза, и
представится тебе пересветная и струистая дорожка, как на реке при восходе
солнца; и по ней в образе трех белоризных ангелов шествует Святая Троица.
Накануне праздника мать сказала:
– Завтра земля именинница!
– А почему именинница?
– А потому, сынок, что завтра Троицын день сойдется со святым Симоном
Зилотом, а на Симона Зилота – земля именинница: по всей Руси мужики не
пашут!
– Земля именинница!
Эти необычайные слова до того были любы, что вся душа моя засветилась.
Я выбежал на улицу. Повстречал Федьку с Гришкой и спросил их:
– Угадайте, ребята, кто завтра именинница? Ежели угадаете, то я куплю вам
боярского квасу на две копейки!
Ребята надулись и стали думать. Я смотрел на них, как генерал Скобелев с
белого коня (картинка такая у нас).
Отец не раз говорил, что приятели мои Федька и Гришка не дети, а благословение
Божие, так как почитают родителей, не таскают сахар без спроса, не лазают в
чужие сады за яблоками и читают по печатному так ловко, словно птицы летают.
Мне было радостно, что таким умникам я загадал столь мудреную загадку.
Они думали, думали и, наконец, признались со вздохом:
– Не можем. Скажи.
Я выдержал степенное молчание, высморкался и с упоением ответил.
– Завтра земля именинница!
Они хотели поднять меня на смех, но потом, сообразив что-то, умолкли и
задумались.

– А это верно, – сказал серьезный Федька, – земля в Троицу завсегда нарядная и
веселая, как именинница!
Ехидный Гришка добавил:
– Хорошая у тебя голова, Васька, да жалко, что дураку досталась!
Я не выдержал его ехидства и заревел. Из окна выглянул мой отец и крикнул:
– Чего ревешь?!! Сходил бы лучше с ребятами в лес за березками!
Душистое и звенящее слово «лес» заставило дрогнуть мое сердце. Я перестал
плакать. Примиренный схватил Федьку и Гришку за руки и стал молить их пойти
за березками.
Взяли мы из дома по ковриге хлеба и пошли по главной улице города с песнями,
хмельные и радостные от предстоящей встречи с лесом. А пели мы песню
сапожников, проживавших на нашем дворе:
Моя досада – не рассада,
Не рассадишь по грядам,
А моя кручина – не лучина,
Не сожжешь по вечерам.
Нас остановил пузатый городовой Гаврилыч и сказал:
– Эй вы, банда! Потише!
В лесу было весело и ярко до изнеможения, до боли в груди, до радужных кругов
перед глазами. Повстречались нам в чаще дровосеки. Один из них – борода, что у
лесовика, – посмотрел на нас и сказал:
– Ребята живут, как ал цвет цветут, а наша голова вянет, что трава…
Было любо, что нам завидуют и называют алым цветом.
Перед тем как пойти домой с тонкими звенящими березками, радость моя была
затуманена.
Выйдя на прилесье, Гришка предложил нам погадать на кукушку – сколько, мол,
лет мы проживем.
Кукушка прокуковала Гришке восемьдесят лет, Федьке шестьдесят пять, а мне
всего лишь два года.
От горькой обиды я упал на траву и заплакал:
– Не хочу помирать через два года!
Ребята меня жалели и уговаривали не верить кукушке, так как она, глупая птица,
всегда врет. И только тогда удалось меня успокоить, когда Федька предложил
вторично «допросить» кукушку.
Я повернул заплаканное лицо в ее сторону и сквозь всхлипывание стал просить
вещую птицу:
– Кукушка, ку-у-ку-шка, прокукуй мне, сколько же на свете жить?
На этот раз она прокуковала мне пятьдесят лет. На душе стало легче, хотя и было
тайное желание прожить почему-то сто двадцать лет.
Возвращались домой при сиянии звезды-вечерницы, при вызоренных небесах, по
тихой росе. Всю дорогу мы молчали, опускали горячие лица в рухмяную
березовую листву и одним сердцем чувствовали: как хорошо жить, когда завтра
земля будет именинница!
Приход Святой Троицы на наш двор я почувствовал рано утром в образе
солнечного предвосходья, которое заполнило нашу маленькую комнату тонким
сиянием. Мать уставно затепляла лампаду перед иконами и шептала:
– Пресвятая Троица, спаси и сохрани.
Пахло пирогами, и в этом запахе чувствовалась значительность наступающего
дня. Я встал с постели и наступил согретыми ночью ногами на первые солнечные
лучи – утренники.
– Ты что в такую рань? – шепнула мать. – Спал бы еще.
Я деловито спросил ее:
– С чем пироги?
– С рисом.
– А еще с чем?
– С брусничным вареньем.
– А еще с чем?
– Ни с чем.
– Маловато, – нахмурился я, – а вот Гришка мне сказывал, что у них сегодня
шесть пирогов и три каравая!
– За ним не гонись, сынок. Они богатые.
– Отрежь пирога с вареньем. Мне очень хочется!

– Да ты, сынок, фармазон, что ли, али турка!!? – всплеснула мать руками. – Кто
же из православных людей пироги ест до обедни?
– Петро Лександрыч, – ответил я, – он даже и в посту свинину лопает!
– Он, сынок, не православный, а фершал! – сказала мать про нашего соседа
фельдшера Филиппова. – Ты на него не смотри. Помолись лучше Богу и иди к
обедне.
По земле-имениннице солнце растекалось душистыми и густыми волнами. С утра
уже было знойно, и все говорили – быть грозе!
Ждал я ее с тревожной, но приятной настороженностью – первый весенний гром.
Перед уходом моим к обедне пришла к нам Лида – прачкина дочка, первая
красавица на нашем дворе, и, опустив ресницы, стыдливо спросила у матери
серебряную ложку.
– На что тебе?
– Говорят, что сегодня громовой дождь будет, так я хочу побрызгать себя из
серебра дождевой водицей. От этого цвет лица бывает хороший!
Сказала и заяснилась пунцовой зорью.
Я посмотрел на нее, как на золотую чашу во время литургии, и, заливаясь жарким
румянцем, с восхищением и радостной болью воскликнул:
– У тебя лицо, как у Ангела Хранителя!
Все засмеялись. От стыда выбежал на улицу, спрятался в садовой засени и
отчего-то закрывал лицо руками.
Именины земли церковь венчала чудесными словами, песнопениями и длинными
таинственными молитвами, во время которых становились на колени, – а пол был
устлан цветами и свежей травой. Я поднимал с пола травинки, растирал их между
ладонями и, вдыхая в себя горькое их дыхание, вспоминал зеленые разбеги поля
и слова бродяги Яшки, исходившего пешком всю Россию:
– Зеленым лугом пройдуся, на синее небо нагляжуся алой зоренькой ворочуся.
После обеда пошли на кладбище поминать усопших сродников. В Троицын день
батюшки и дьякона семи городских церквей служили на могилах панихиды. Около
белых кладбищенских врат кружилась, верещала, свистела, кричала и пылила
ярмарка. Безногий нищий Евдоким, сидя в тележке, высоким рыдающим голосом
пел про Матерь Божию, идущую полями изусеянными и собирающую цветы,
«дабы украсить живоносный гроб Сына Своего Возлюбленного».
Около Евдокима стояли бабы и пригорюнившись слушали. Деревянная чашка
безногого была полна медными монетами. Я смотрел на них и думал: «Хорошо 
быть нищим! Сколько на эти деньги конфет можно купить!»
Отец мне дал пятачок (и в этом тоже был праздник). Я купил себе на копейку
боярского квасу, на копейку леденцов (четыре штуки) и на три копейки
«пильсиннаго» мороженого. От него у меня заныли зубы, и я заревел на всю
ярмарку.
Мать утешала меня и говорила:
– Не брался бы, сынок, за городские сладости! От них всегда наказание и грех!
Она перекрестила меня, и зубы перестали болеть.
На кладбище мать посыпала могилку зернами – птицам на поминки, а потом
служили панихиду. Троицкая панихида звучала светло, и «жизнь бесконечная»,
про которую пели священники, казалась тоже светлой, вся в цветах и в березках.
Не успели мы дойти до дома, как на землю упал гром. Дождь вначале рассыпался
круглыми зернинками, а потом разошелся и пошел гремучим «косохлестом». От
веселого и большого дождя деревья шумели свежим широким говором и густо
пахло березами.
Я стоял на крыльце и пел во все горло:
Дождик, дождик, перестань,
Я поеду на Иордань –
Богу молиться, Христу поклониться.
На середину двора выбежала Лида, подставила дождю серебряную ложечку и
брызгала милое лицо свое первыми грозовыми дождинками.
Радостными до слез глазами я смотрел на нее и с замиранием сердца думал:
«Когда я буду большим, то обязательно на ней женюсь!»
И чтобы поскорее вырасти, я долго стоял под дождем и вымочил до нитки свой
новый праздничный костюм.

Троицын день
Надежда Тэффи
Кучер Трифон принес с вечера несколько охапок свежесрезанного душистого
тростника и разбросал по комнатам.
Девочки визжали и прыгали, а мальчик Гриша ходил за Трифоном, серьезный и
тихий, и уравнивал тростник, чтоб лежал гладко.
Вечером девочки побежали делать к завтрему букеты: в Троицын день полагается
идти в церковь с цветами. Пошел и Гриша за сестрами. 
– Ты чего! – крикнула Варя. – Ты мужчина, тебе никакого букета не надо.
– Сам-то ты букет! – поддразнила Катя-младшая. Она всегда так дразнила.
Повторит сказанное слово и прибавит: «сам-то ты». И никогда Гриша не
придумал, как на это ответить, и обижался.
Он был самый маленький, некрасивый и вдобавок смешной, потому что из одного
уха у него всегда торчал большой кусок ваты. У него часто болели уши, и тетка,
заведовавшая в доме всеми болезнями, строго велела затыкать хоть одно ухо.
Чтоб насквозь тебя через голову не продувало.
Девочки нарвали цветов, связали букеты и спрятали их под большой жасминовый
куст, в густую траву, чтоб не завяли до завтра.
Гриша подойти не смел и приглядывался издали. Когда же они ушли, принялся за
дело и сам. Крутил долго, и все ему казалось, что не будет прочно. Каждый
стебелек привязывал к другому травинкой и обертывал листком. Вышел букет
весь корявый и неладный. Но Гриша, точно того и добивался, осмотрел его
деловито и спрятал под тот же куст.
Дома шли большие приготовления. У каждой двери прикрепили по березке, а
мать с теткой говорили о каком-то помещике Катомилове, который завтра в
первый раз приедет в гости.
Непривычная зелень в комнатах и помещик Катомилов, для которого решили
заколоть цыплят, страшно встревожили Гришину душу. Ему чувствовалось, что
началась какая-то новая страшная жизнь с неведомыми опасностями.
Он осматривался, прислушивался и, вытащив из кармана курок от старого
сломанного пистолета, решил припрятать его подальше. Вещица была очень
ценная; девочки владели ей с самой Пасхи, ходили с ней в палисадник на охоту,
долбили ей гнилые доски на балконе, курили ее как трубку – да мало ли еще что,
– пока не надоела и не перешла