В воздухе появились яркие языки огня, которые опустились на апостолов

к Грише.
Теперь, в предчувствии тревожных событий, Гриша спрятал драгоценную штучку
в передней, под плевальницу.
Вечером, перед сном, он вдруг забеспокоился о своем букете и побежал его
проведать.
Так поздно да еще один он никогда в саду не бывал. Все было – не то что
страшное, а не такое, как нужно. Белый столб, что на средней клумбе (его тоже
удобно было колупать курком), подошел совсем близко к дому и чуть-чуть
колыхался. Поперек дороги прыгал на лапках маленький камушек. Под
жасминовым кустом было тоже неладно; ночью там росла, вместо зеленой, серая
трава, и когда Гриша протянул руку, чтоб пощупать свой букет, что-то в глубине 
куста зашелестело, а рядом, у самой дорожки, засветилась огоньком маленькая
спичечка.
Гриша подумал:
«Ишь, кто-то уж поселился…»
И на цыпочках пошел домой.
– Там кто-то поселился, – сказал он сестрам.
– Сам-то ты поселился! – поддразнила Катя.
В детской к каждой кроватке нянька Агашка привязала по маленькой березке.
Гриша долго рассматривал, все ли березки одинаковые.
– Нет, моя самая маленькая. Значит, я умру.
Засыпая, вспомнил про свой курок и испугался, что не положил его на ночь под
подушку и что мучится теперь курок один под плевальницей.
Тихонечко поплакал и заснул.
Утром подняли рано, причесали всех гладко и раскрахмалили вовсю. У Гриши
новая рубашка пузырилась и жила сама по себе: Гриша мог бы в ней свободно
повернуться, и она бы и не сворохнулась.
Девочки гремели ситцевыми платьями, твердыми и колкими, как бумага. Оттого
что Троица, и нужно чтоб все было новое и красивое.
Заглянул Гриша под плевальницу. Курок лежал тихо, но был меньше и тоньше,
чем все-да.
За одну ночь чужим стал! – упрекнул его Гриша и оставил пока что на том же
месте.
По дороге в церковь мать посмотрела на Гришин букет, шепнула что-то тетке, и
обе засмеялись. Гриша всю обедню думал, о чем тут можно смеяться.
Рассматривал свой букет и не понимал. Букет был прочный, до конца службы не
развалился, и, когда стебли от Гришиной руки сделались совсем теплые и
противные, он стал держать свой букет прямо за головку большого тюльпана.
Прочный был букет.
Мать и тетка крестились, подкатывая глаза, и шептались о помещике Катомилове,
что нужно ему оставить цыпленка и на ужин, а то засидится – и закусить нечем.
Еще шептались о том, что деревенские девки накрали цветов из господского сада
и надо Трифона прогнать, зачем не смотрит. 
Гриша посмотрел на девок, на их корявые красные руки, держащие краденые
левкои, и думал, как Бог будет их на том свете наказывать.
«Подлые, скажет, как вы смели воровать!»
Дома снова разговоры о помещике Катомилове и пышные приготовления к
приему.
Накрыли парадную скатерть, посреди стола поставили вазочку с цветами и
коробку сардинок. Тетка начистила земляники и украсила блюдо зелеными
листьями.
Гриша спросил, можно ли вынуть вату из уха. Казалось неприличным, чтобы при
помещике Катомилове вата торчала. Но тетка не позволила.
Наконец гость подъехал к крыльцу. Так тихо и просто, что Гриша даже удивился.
Он ждал невесть какого грохоту.
Повели к столу. Гриша стал в угол и наблюдал за гостем, чтобы вместе с ним
пережить радостное удивление от парадной скатерти, цветов и сардинок.
Но гость был ловкая штука. Он и виду не показал, как на него все это
подействовало. Сел, выпил рюмку водки и съел одну сардинку, а больше даже не
захотел, хотя мать и упрашивала.
«Небось меня никогда так не просит».
На цветы помещик даже и не взглянул.
Гриша вдруг понял: ясное дело, что помещик притворяется! В гостях все
притворяются и играют, что им ничего не хочется.
Но, в общем, помещик Катомилов был хороший человек. Всех хвалил, смеялся и
разговаривал весело даже с теткой. Тетка конфузилась и подгибала пальцы,
чтобы не было видно, как ягодный сок въелся около ногтей.
Во время обеда под окном раздался гнусавый говорок нараспев.
– Нищий пришел! – сказала нянька Агашка, прислуживавшая за столом.
– Снеси ему кусок пирога! – велела мать.
Агашка понесла кусок на тарелке, а помещик Катомилов завернул пятак в
бумажку (аккуратный был человек) и дал его Грише.
– Вот, молодой человек, отдайте нищему.
Гриша вышел на крыльцо. Там на ступеньках сидел старичок и выгребал пальцем
капусту из пирога: корочку отламывал и прятал в мешок. 
Старичок был весь сухенький и грязненький, особой деревенской, земляной
грязью, сухенькой и непротивной.
Ел он языком и деснами, а губы только мешали, залезая туда же в рот.
Увидя Гришу, старичок стал креститься и шамкал что-то про Бога и благодетелей
и вдови сирот.
Грише показалось, что старик себя называет сиротой. Он немножко покраснел,
засопели сказал басом:
– Мы тоже сироты. У нас теткин маленький помер.
Нищий опять зашамкал, заморгал. Сесть бы с ним рядом, да и заплакать.
«Добрые мы! – думал Гриша. – Как хорошо, что мы такие добрые! Всего ему дали!
Пирога дали, пять копеек денег!»
Так хотелось ему заплакать с тихой сладкой мукой. И не знал, как быть. Вся душа
расширилась и ждала.
Он повернулся, пошел в переднюю, оторвал клочок от покрывавшей стол старой
газеты, вытащил свой курок, завернул его в бумажку и побежал к нищему.
– Вот, это тоже вам! – сказал он, весь дрожа и задыхаясь.
Потом пошел в сад и долго сидел один, бледный, с круглыми, остановившимися
глазами.
Вечером прислуга и дети собрались на обычном месте у погреба, где качели.
Девочки громко кричали и играли в помещика Катомилова.
Варя была помещиком, Катя остальным человечеством.
Помещик ехал на качельной доске, упираясь в землю тонкими ногами в клетчатых
чулках, и дико вопил, махая над головой липовой веткой.
На земле проведена была черта, и, как только помещик переходил ее клетчатыми
ногами, человечество бросалось на него и с победным криком отталкивало доску
назад.
Гриша сидел у погреба на скамеечке с кухаркой, Трифоном и нянькой Агашкой. На
голове у него, по случаю сырости, был надет чепчик, делавший лицо уютным и
печальным.
Разговор шел про помещика Катомилова.
– Очень ему нужно! – говорила кухарка. – Очень его нашими ягодами
рассыропишь!
– Шардинки в городу покупала, – вставила Агашка.
– Очень ему нужно! Поел да и был таков! Бабе за тридцать, а туда же
приваживать!
Агашка нагнулась к Грише.
– Ну, чего сидишь, старичок? Шел бы с сестрицами поиграл. Сидит, сидит как
кукса!
– Очень ему нужно, – тянула кухарка моток своей мысли, длинный и весь
одинаковый. – Он и не подумал…
– Няня, Агаша! – вдруг весь забеспокоился Гриша. – Кто все отдает бедному,
несчастному, тот святой? Тот святой?
– Святой, святой, – скороговоркой ответила Агашка.
– И не подумал, чтоб вечерок посидеть. Поел, попил, да и прощайте!
– Помещик Катомилов! – визжит Катя, толкая качель.
Гриша сидит весь тихий и бледный.
Одутлые щеки слегка свисают, перетянутые тесемкой чепчика. Круглые глаза
напряженно и открыто смотрят прямо в небо.
https://azbyka.ru/
***********
Материалы из Сети подготовил Вл.Назаров
Нефтеюганск
8 июня 2025 года