— Ну да, можно читать, и главное, у меня будет на это достаточно времени.
Прасат задумался.
— Мне предлагают жалование, а это значит, что я смогу помогать твоей семье.
— У нас всё своё, мы не нуждаемся в помощи.
— Ты бы смог купить своей Заре красивое платье… из-за моря.
— В нашей общине шьют такие платья, любая позавидует. Княжна… или как там у вас это называется. А вот библиотека… Тебе дали время на «подумать»?
— Есть немного, — улыбнулся Николай.
— Знаешь, мне нужно домой, подожди меня здесь. Я скоро вернусь, — абориген улыбнулся другу.
Прасат отсутствовал немногим более часа, вернулся взволнованным. Таким русский его ещё не видел.
— Пошли скорее, я тебе кое-что покажу.
Они отправились к селению напрямик — через джунгли. На этот раз дорога оказалась много длиннее, чем обычно. Лес постепенно становился другим — сначала он стал тихим, а затем совсем беззвучным. Абориген словно скользил по воздуху, ни единым звуком не выдавая своего здесь присутствия. Николай еле поспевал за ним. По солнцу можно было предположить, что деревня осталась западнее этих странных мест. Неожиданно Прасат остановился, прислушался. Русский не расслышал даже шороха, а проводник его удовлетворённо кивнул и решительно направился к огромному дереву. Корни этого гиганта стелились по земле на десять-пятнадцать метров, хитро переплетая и вытесняя друг друга, уходя своими окончаниями в почву. Неожиданно Прасат издал грудной глухой звук, при этом губы его были плотно сжаты, а глаза закрыты. Николай в оцепенении наблюдал, как дерево медленно повернулось, открыв пришельцам неровное овальной формы дупло и обнажая перед путниками вязкое серо-зелёное пространство своей утробы. Абориген в два прыжка оказался у входа, приглашая жестом следовать за ним. Широкие гладкие ступени вели в просторное подземелье, и, несмотря на то что вход немедленно закрылся за путниками, здесь можно было видеть очертания стен и потолка, рассмотреть шероховатости и замысловатые рисунки. Источник света Николаю отыскать так и не удалось. Ему казалось, что спуск этот длился бесконечно, а время замерло. Наконец двое оказались в просторном гроте, заполненном стеллажами с книгами. В зале этом было не жарко и не холодно, не влажно и не сухо — словом, идеально для того, чтобы оставаться здесь долго. Тщательно расставленные по высоте и толщине книги будто говорили: «Посмотрите, какой у нас заботливый хозяин, как он любит нас, как лелеет». Русский широко раскрытыми глазами смотрел на это изобилие мысли, тайн, истории.
— Это только часть… Жалкая часть от того, что осталось после вторжения.
Русский вопросительно смотрел на друга.
— После вторжения, когда они разграбили почти всё, что хранили Девы, было решено спрятать оставшееся.
— А эта дверь… Куда она ведёт?
— Там следующий зал, у меня нет туда доступа. Но знаю, что там тоже книги, но они ещё не переведены. И это даже не книги — пластины, дощечки, куски воловьих шкур.
— Не переведены кем?
— Ты не задумывался, почему все здания на острове скрыты под землёй?
Николай напрягся.
— Да, на Земле некогда обитала совсем другая цивилизация. Они называли себя потомками звезды — Златое Солнце. И они оставили нам свои письмена. У них другая письменность.
— И кто это всё перевёл? — взглядом указав на книги, спросил Николай.
— Они сами и перевели… И сейчас ещё переводят…
— Они что, вечные? — недоверчиво произнёс русский. — Они со своего солнца это всё вам спустили?
— Ты зря иронизируешь. Они научили Дева своей письменности… и знания эти передаются издревле, но им нельзя попадать в чужие руки.
— И вы сейчас это переводите?
— Но это уже другой уровень доступа. Я их никогда не видел, тех, что переводят. Вот это всё, — показал взглядом абориген, — это всё очень высокий уровень доступа. Тебя допустили, понимаешь?
— Чем же я заслужил такую честь? — недоверчиво спросил Николай. — Неужели своими ничтожными подношениями?
— Ты добрый, но очень странный. Ты никак не привязан к пространству. Как же вы, белые, вообще так живёте? Мы считываем человека, как вот эту книгу… На расстоянии.
— Как это?
— Достаточно взглянуть на человека, чтобы понять, что он в себе носит.
— И что же я в себе ношу? Можно посмотреть? — Николай взглянул на одну из книг.
— Раз ты здесь, то можно.
Русский осторожно взял книгу, долго рассматривал переплёт, обложку. Открыв первую страницу, он разочарованно вздохнул.
— Непонятная письменность.
— Это уже более понятно, это санскрит. И это уже гораздо ближе к нам. Санскрит мы осилим на Земле.
— Это тоже кто-то переводит.
— Это переводить пока нельзя… Время не пришло. Одна надежда, что всё, что к ним попало, им недоступно… там, за морем. Но мы думаем, что много ещё осталось здесь — на острове. Вряд ли на материке найдутся такие, чтобы переводили санскрит. Они лучше возьмут с собой камни и слоновую кость. Им невдомёк, что настоящие ценности лежат у них под носом.
— Я, кажется, начинаю понимать.
— Вот именно, библиотека Альфредо. Этот чванливый белый наверняка туда даже не заглядывал, но мы точно знаем, что он купил на рынке часть наших книг только для того, чтобы хвастать перед своими, что приобрёл единственный экземпляр.
— Он что, купил книги, понимая, что никогда не узнает, что в них написано?
— Ты плохо знаешь этих людей. Когда они здесь появились, мы тоже отнеслись к ним с доверием.
— Так ты хочешь, чтобы я нашёл в его библиотеке написанное на санскрите?
— И не только. Он мог приобрести и пластины. Они из чистого золота. Их нужно найти, пока он их не переплавил и не переправил за океан.
— Но как я возьму эти пластины?
— Ценны не сами пластины, а то, что на них написано.
— Вот теперь да… понятно.
— В тебе скрыта великая сила… у тебя миссия на земле, а твой навык рисовать — это только инструмент, это для того, чтобы облегчить твою задачу.
Круг замкнулся. «А разве не учитывается, что у меня внутри? Боже! Почему именно я», — сознание словно погрузилось в иную реальность, и уже русской буквицей где-то глубоко внутри него читались слова неизвестного автора:
Не спеши…
Познать, открыть, постичь, сверстать.
Тебе дано — исполнить.
А Истина лишь в тайниках души. Как знать?
Но можешь ты наполнить
Любовью кубок свой сполна
И расплескав его, познать горение,
Услышать, как души струна
Поёт в небесном откровении.
— Это жестоко.
— Это правильно, — словно понимая мысли друга, абориген обнял русского. И столько в этом объятии было понимания и доверия.