стороны, человек просто опередил время, не стал дожидаться неизбежного. Хрясь – и ты там, где рано или поздно окажется весь этот город. И близлежащие. И отдаленные. Если прав был Платон, они и там, в лучшем из миров, начнут ядовито дымить – до тех пор, пока не удушат себя ещё раз и не переместятся в сферы ещё более высокие. Или ещё более низкие – никто ж не знает.
Боря разглядел крышу пятиэтажки, где безмятежно спала Маринка и где стена кухни осталась недокрашенной. И в глубине сознания, сформулированная не словами, а только тревожным чувством, шевельнулась беспомощность. Никак ведь жену свою, безмятежно спящую, не защитить от медленно, но верно погибающего города, цветущего новой дорогой застройкой, как умирающий от туберкулёза цветёт лихорадочным румянцем.
- Я собрался уходить, - сказал Боря. – Если хотите, расскажу, что там произошло. Какие-то детали надо уточнить, но это уже дело техники, я при этом не нужен.
- Садитесь, - кивнула она. – Не обращайте на меня внимания.
От генерал-полковника в ней не осталось следа. Медленно, но неуклонно стареющая женщина. Скорбящая. О ком-то. О себе. Обо всех.
- С кем-то у покойного были близкие дружеские отношения. В смысле, с кем-то из мужчин. Кто мог бы безнаказанно подшутить над ним. По-дружески. По-детски, может быть. Скажем, канцелярскую кнопку на стул подложить.
- Со Стасом, - тут же кивнула Татьяна Николаевна. – Они точно как школьники себя вели. Только Стас сегодня в командировку уехал. Дня на три. Так что позвать я его не могу.
- Не надо звать, - Боря помотал головой. – Этот ваш Стас, он в электрике специалист?
- Самый большой, - Татьяна Николаевна в очередной раз промокнула глаза салфеткой и бросила ее в корзину. – С ним кто только не консультируется.
- Хорошо. Хотя ничего хорошего, на самом деле. Было бы неплохо, если бы за эти три дня, пока его нет, светильник над окном, про который я вас спрашивал, заменили бы. Он старый, советский. Китайский можно купить в ближайшем магазине. И штору там поправить. Чтобы никаких следов не осталось.
Татьяна Николаевна посмотрела на Борю вопросительно:
- Зачем такая срочность?
- Чтобы этот ваш предполагаемый Стас не впал в отчаяние. Впрочем, решайте сами, конечно, - пожал плечами Боря. – Совсем это не моё дело – с вашими идиотами нянчиться. Пусть он хоть из окна выбросится. Чувство вины, знаете, раскаяние. Это у нас любят – сначала убить, потом покаяться. Теперь что касается сути. Покойный был у себя в кабинете вечером с девушкой. Светой – предположительно. Вадим её допросит. Она свидетель несчастного случая. Это несчастный случай. Трагедия, но покойный в ней сам виноват. Не надо было курить. Девушка, по всей видимости, не любит табачный дым. Поэтому окно оставалось открытым. Покойный поставил сбоку от стола стул, снял туфли, взобрался на стол, потому что с пола не мог задёрнуть штору. Крайний крючок был снят со струны, а следующий слегка подогнут, поэтому по струне свободно не двигался. Покойный, стоя правой ногой на стуле, очень неустойчивом, а левой на столе, потянулся к крайнему крюку. Кто-то, предположительно это был ваш Стас, пробросил проволоку от фазы светильника к этому крюку. Буквально сантиметров пятнадцать, не больше. Материал и сечение грамотно подобрал – чтоб только дёрнуло и тут же сгорело, разомкнуло. Если бы окно было закрыто, покойный был бы жив. Получилась бы шутка, хотя и дурацкая, конечно. Максимум – свалился бы со стола на пол, но и то очень вряд ли. На стекло закрытого окна он мог бы опереться правой рукой и удержаться. Но окно было открыто. Шутки не получилось.
Боря сделал паузу, чтобы дать Татьяне Николаевне время представить себе, как её покойный сотрудник отдёргивает левую руку от шторы, единственного предмета, за который мог бы ухватиться.
- Курение его убило, как я вам в самом начале сказал. Надо было сначала закрыть окно, потом лезть задёргивать штору. Но девушка морщилась от табачного дыма, и покойный не торопился закрывать окно. Она, судя по всему, бросилась за штаны его схватить, кофточку себе об угол стекла на столе подпортила. Завизжала так, что её охранник внизу услышал. Если бы надо было расследовать преступление, я бы ещё спросил у предполагаемой Светы, была ли простыня на диване. Думаю, она ее забрала. Девушки быстро соображают. Если надо на двух картинках найти десять отличий, моя жена управляется в два раза быстрей меня. Но, поскольку расследовать больше нечего, вряд ли Вадим девушке вопрос о простыне задаст. Преступления не было. Люди намного чаще, чем кажется, не видят возможные последствия своих действий. От этого целые страны пропадают, как вы хорошо знаете. И ещё будут пропадать, хоть вы, может, пока этого и не знаете. Ну… ещё, наверное, надо перед вами извиниться. Мне неоткуда было знать, что для вас это личная потеря.
- А если бы знали? – Татьяна Николаевна достала из пачки очередную салфетку, но тут же скомкала её и выбросила в корзину. – Это что-нибудь изменило бы?
- Ни на йоту, - помотал головой Боря. – Я, правда, хотел взять с вас денег побольше, потому что вы меня во время отпуска ни свет ни заря на ноги подняли. Но теперь это уже не кажется существенным. Захотите расплатиться за услуги – отдадите Вадиму. Если всё подтвердится. Ну, собственно, теперь всё. О моём участии никому не говорите. Мне, вообще-то, всё равно, но Вадима можете подставить ещё больше, чем уже. И примите мои соболезнования. Искренние. До новых встреч, не дай бог.
- Если у нас что-нибудь такое, не дай бог, ещё раз случится, вы будете последним, кого я позову, - она попыталась улыбнуться, но получилось не очень.
***
Охранник кивнул Боре как старому знакомому. И качнул головой, показывая на распахнутую дверь. Боря сначала подумал, что тот показывает ему на выход: мол, шпиляй отсюда и больше не приходи. Потом решил, что пузатый предупреждает о мелком моросящем дожде, только что начавшемся и ещё даже асфальт толком не намочившем. Но тут же понял, что нет. Охранник имел в виду приткнувшийся к обочине минивэн с нарисованной на боку большой синей четвёркой в синем кругу, фирменным знаком надоедного местного четвёртого канала телевидения, промышляющего, среди прочего, криминальными новостями.
Боря улыбнулся:
- В дождь электрошокер, наверно, особенно эффективен. Попробуйте, если хотите. Я буду свидетелем, что они на вас первыми напали. Мне поверят.
Охранник улыбнулся в ответ:
- Я бы с удовольствием. Полчаса уже тут топчутся, шакалы. Просил отъехать – послали.
- Рулетка есть? – Боря заранее ждал встречного вопроса, но не без удовольствия убедился, что просчитался, что бывают люди, готовые просто ответить, ничего не уточняя.
- Вон там, в углу дверь, - охранник показал пальцем на дальний угол фойе. – Там Петрович, он тут вроде завхоза. Скажи ему, что Саня-охранник попросил.
Боря кивнул, пошёл туда, куда показал ему охранник, и скоро вернулся с рулеткой, листом бумаги и шариковой ручкой.
- Идём, Саня, – сказал охраннику. – Будь угрюмым и молчаливым.
- Да я другим и не бываю, - вздохнул тот.
Они вышли на крыльцо, и Боря остановился под козырьком.
- Бумага намокнет, - посетовал. – Недостоверно получится. Сходи, пожалуйста, посмотри номер и прокричи мне. Я запишу. Потом пойдём рулеткой мерить. Если что, не стесняйся шокер опробовать.
- Дело хорошее, - согласился охранник Саня.
Спустился под моросящий дождь, подошёл к минивэну сзади и громко продиктовал номер. Боря кивнул, записал, вернулся к двери и положил бумагу на пол сбоку – чтобы не намокла, чтоб ветром не сдуло и чтобы не затоптали. За ним наверняка наблюдали, так что всё должно было быть убедительно.
И, как быстро обнаружилось, было.
Над охранником уже нависал, размахивая руками и матерясь, грузный дядька лет пятидесяти в потёртых на заднице до белесой блескучести старых джинсах и дешёвой серой ветровке, примерно дядькиной ровеснице. Саня смотрел на него с интересом, как, наверно, смотрел бы в музее на старый ржавый снаряд, лишенный взрывчатой начинки, - с показным уважением, но без опаски. Дядька, с лицом, украшенный глубокими продольными и поперечными морщинами, понимал, что противник его не боится, и от этого заводился ещё больше. А Саня оглаживал ручку электрошокера. Предвкушал. Угрюмо и молчаливо, как обещал.
Боря вытащил конец рулетки, приложил его к бамперу минивэна, рулетку отдал охраннику, а дядьку, которого по въевшемуся в ладони тёмному налёту признал за шофёра, аккуратно отодвинул, вежливо извинившись.
- До остановки дотяни, Саня, - попросил охранника.
Тот неохотно, разочарованно убрал руку от шокера и пошёл, растягивая ленту рулетки, в сторону троллейбусной остановки.
Морщинистый дядька не внял Бориным извинениям и навис теперь уже над ним, заматерившись громче и бессмысленней, если такое вообще было возможно.
Боря не стал дожидаться развития событий, они были слишком понятны. Он выпрямился и, глядя слегка снизу вверх на морщины, спросил:
- Давно откинулся? По зоне скучаешь? Какая у тебя была – сто шестьдесят вторая?
Дядька, который собирался толкнуть обидчика и уже отвёл руки, как гусь распахивает крылья, внезапно замолк, потух, будто его задули, сложил припачканные руки-крылья, аккуратно обошёл Борю и быстрым шагом рванул к водительской дверце.
- Осторожно! – крикнул Боря в шофёрскую слегка согбенную спину.
***
Боря лучше многих понимал, что если предостережение выкрикивают, значит, оно запоздало и не имеет смысла. Нельзя было исключить, что и предполагаемая Света успела крикнуть химику-технологу, или кем он там был, «Осторожно!», прежде чем тот выпал из окна. Нисколько ему это не помогло, разве что слегка ободрило перед смертью - внимание женщины всегда бодрит, если, конечно, женщина не дорожный инспектор, не судья, не хирург, стоматолог или проктолог.
Троллейбус, выезжавший из утлого, больше для видимости сделанного, кармана остановки, взревел клаксоном и дёрнулся влево, чтобы не снести дверцу минивэна. Морщинистый дядька успел хлопнуть дверцей, как клацкают зубами, троллейбус попробовал выровняться, чтобы не протаранить поребрик, зад его слегка поднесло, и зеркало заднего обзора минивэна раскрошилось от скользящего удара, и бренные останки его уныло повисли на тонких проводах. Троллейбус с натужным гулом унёсся в пространство.
Минивэн дёрнулся было, чтобы отъехать подальше, но тут же резко затормозил, потому что истошно заорал оператор, заботливо накрывший камеру своей ветровкой из-за моросящего дождя. От камеры в тёмные глубины минивэна, в открытую сбоку дверь, тянулись от камеры переплетенные провода, за которые оператор схватился, как хватаются за канат, двумя руками, испугавшись, что его драгоценный инструмент упадёт вместе со штативом на асфальт.
- Три с половиной, - крикнул охранник Саня, остановившийся у столба, подпирающего козырёк троллейбусной остановки.
- Отлично, - кивнул Боря. – Пошли, заявление допишем.
Телевизионщиков, не считая шофёра и оператора, было ещё двое. Одна – ярко раскрашенная молодящаяся дама в короткой обтягивающей ветровке салатного цвета, экстремально узких джинсах, в коротких ярких красных сапогах и с повязанной на голове полупрозрачной белой косынкой, больше похожей на тюрбан. Второй, хотя именно его надо было бы считать
