турнире, обо всем мире за плотными шторами. Воздух гудел от их прерывистого дыхания, стонов и скрипа пружин кровати. Солнечный луч, упорно пробивавшийся сквозь щель, скользил по обнаженной, блестящей влагой спине Алексея, по изгибу бедра Даши, по белым простыням, сброшенным на пол. В полумраке их тела двигались в ритме древнего, отчаянного импульса.
Алексей, пригвожденный к ложу ее ногами и жаром, терял последние остатки контроля. Его мысли превратились в вязкий, горячий туман, где единственной ясной точкой было ее тело, ее губы, ее голос, шепчущий что-то нечленораздельное, сладостное и требовательное. «Яна… играет… еще долго…» – обрывок мысли, как пузырь, всплыл и лопнул в этом тумане. Он впился пальцами в ее бедра, глубже погружаясь в ее влажную, манящую бездну. Даша выгнулась навстречу ему, ее ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы. Ее голова была запрокинута, глаза закрыты, на губах застыло выражение блаженной муки. Они мчались к финалу, к тому самому мату в их запретной партии, где проигравших не было. Жар, стон, скрип пружин – все слилось в единый ритм падения.
***
Совсем иная битва кипела в турнирном зале за столом номер 3. Яна Горгонова сидела, выпрямив спину в струну, словно выточенная изо льда. Ее карие глаза, холодные и невероятно сосредоточенные, неотрывно изучали доску. Позиция была очень сложной – многофигурный эндшпиль с разноцветными слонами, где каждый шаг требовал ювелирной точности. Ее соперник, гроссмейстер из Екатеринбурга, известный своим упорством, потирал виски, его лоб был влажным от напряжения. На демонстрационном экране над столом цифры показывали: у Яны – 5 минут, у соперника – 2. Цейтнот сжимал тиски.
Яна медленно, раздумывая, подняла руку. Ее пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрогнули над фигурой. Она видела надежный путь к ничьей, сложный, как лабиринт Минотавра, требовавший точного расчета. Ее мозг лихорадочно просчитывал варианты, отбрасывая тупики. «Если он сыграет f5, то я отвечаю Ке4, потом…»
И тут случилось нечто немыслимое. Ее соперник, глядя на свои догорающие минуты, внезапно, резким, почти нервным движением, протянул руку… и передвинул своего короля. Не назад, на безопасное поле, а вперед, допуская выпад Яниного слона! Он буквально «зевнул» мат.
Гроссмейстер замер. Он уставился на доску, на своего короля, беззащитно стоявшего на диагонали белопольного слона Яны. Его лицо, и без того усталое, исказилось гримасой глубочайшего изумления и мгновенно сменившейся жгучей досады. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу.
- Черт… – вырвалось у него хрипло. – Совершенно зевнул этого слона. Действительно. Мат.
Он резко, с раздражением стал расставлять назад свои фигуры. Партия закончилась.
Яна же ощущала не радость, а усталость и пустоту после адреналина. Механически она протянула руку для пожатия.
- Спасибо за партию, – произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. Соперник пожал ее руку, не глядя в глаза, его щеки пылали от раздражения и досады.
Она собрала свои вещи – ручку, бутылку воды. Движения были резкими, отрывистыми. Адреналин борьбы, клокотал внутри, требуя разрядки. «Леша наверняка уже в номере. Обсудим этот случай…»
Яна резко направилась к выходу из зала, ее каблуки гулко стучали по паркету, разгоняя комок мыслей. Ей нужна была тишина, прохлада и… возможно, глоток того самого «Киндзмараули», который Алексей припрятал. Чтобы отметить победу, пусть незакономерную.
***
В номере бушевала финальная буря. Алексей, содрогаясь, издал низкий, животный стон, его тело на мгновение окаменело, а потом обмякло, придавив Дашу своей тяжестью. Пот струился по его вискам, капал на ее шею. Даша, задыхаясь, обвила его шею руками, ее пальцы вцепились в его влажные волосы. Тишину нарушало только их прерывистое, хриплое дыхание и безумный стук двух сердец, бившихся в унисон где-то в общей дрожащей плоти.
- Боже… – выдохнул Алексей, его голос был хриплым, чужим. – Это… это было невероятно...
Даша слабо рассмеялась, ее грудь вздымалась под ним.
- Король… пал… безоговорочно… – прошептала она, проводя ладонью по его мокрой спине.
Они лежали так, слипшиеся, изможденные, погруженные в сладкое, липкое послесловие. Запах секса и вина висел в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Алексей начал медленно приходить в себя. Первой мыслью, пробившейся сквозь туман удовлетворения, был укол вины. «Яна… Где она? Сколько времени?» Он попытался приподняться, чтобы глянуть на часы на тумбочке, но Даша удержала его.
- Не шевелись… – прошептала она. – Еще минуту… Король заслужил отдых…
Именно в этот момент, когда Алексей замер, повинуясь, а Даша прикрыла глаза, наслаждаясь его тяжестью и теплом, дверь номера резко, без предупреждения, щелкнула ключом-картой и распахнулась!
Яркий свет из коридора ворвался в полумрак, как нож, разрезая интимную темноту. В дверном проеме, очерченная этим резким светом, стояла Яна.
Она застыла на пороге, как изваяние. Ее безупречный пучок был чуть тронут небрежностью, на лбу блестела легкая испарина после партии, но выражение лица… Оно было нечеловеческим. Сначала – мгновенное недоумение, как при виде невозможного шахматного хода. Потом – осознание. Оно пришло волной, смывая все краски, оставляя только мертвенную бледность. Ее карие глаза, обычно холодные и аналитические, расширились, наполнившись сначала шоком, потом – ледяной, всесокрушающей яростью. Она увидела все: сплетенные обнаженные тела на ее супружеской кровати, сброшенное на пол синее бархатное платье, пустую бутылку вина и два грязных стакана на столике, ее мужа, замершего над другой женщиной, его спину, покрытую царапинами, лицо Даши, мелькнувшее из-за его плеча – растерянное, испуганное, с размазанной тушью.
Тишина, воцарившаяся в номере, была громче любого крика. Звенящей, давящей, невыносимой. Даша в ужасе впилась пальцами в спину Алексея. Он почувствовал, как его собственное сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что казалось, вырвется из груди. Он медленно, как в кошмаре, повернул голову к двери.
- Я… Яна… – хрипло выдохнул он. Звук был похож на предсмертный хрип. Его мозг, еще секунду назад утопавший в удовольствии, лихорадочно искал хоть какое-то объяснение, хоть какую-то лазейку. - Мы… мы просто… разбирали… мою сыгранную партию… – выдавил он, и даже ему самому слова показались чудовищно идиотскими.
Яна не ответила. Она сделала шаг внутрь. Ее движение было плавным, как у хищницы, подбирающейся к добыче. Ее взгляд, горящий абсолютным, первобытным холодом ярости, скользнул с Алексея на Дашу. Она не кричала. Ее голос, когда он наконец прозвучал, был низким, ровным, страшным в своей ледяной контролируемости. Каждое слово падало, как удар молота:
- Ты. – Она указала пальцем на Дашу. Палец не дрожал. – Вон. Сию. Секунду. Или я вышвырну тебя сама, голую, в этот коридор. И созову всех, кого найду. Прессу. Организаторов. Твоих коллег. Выбирай.
Даша, вся трясясь, как осиновый лист, с визгом рванулась с кровати. Она судорожно схватила первое, что попалось под руку – это оказался шахматный журнал с тумбочки – и прижала его к груди, пытаясь прикрыть наготу. Ее лицо было искажено паникой, тушь размазалась черными ручьями по щекам. Она металась, пытаясь найти свою одежду, наступая на простыни, спотыкаясь.
- Я… Яна… прости… я не… – лепетала она, но Яна ее уже не слушала.
- Три! – прогремел ледяной голос Горгоновой.
Даша вскрикнула, нащупала скомканное бархатное платье на полу, натянула его на себя как попало, не пытаясь застегнуть. Она схватила свою сумку, сандалии и, не оборачиваясь, бросилась к двери, проскочив мимо Яны, как пуля. В коридоре раздался ее безумный, всхлипывающий бег.
Дверь захлопнулась. В номере остались двое. Алексей сидел на краю кровати, прикрываясь скомканной простыней, чувствуя себя абсолютно голым, уничтоженным, мелким. Он не смел поднять глаз. Запах Даши, вина, их страсти внезапно стал удушливым, ядовитым. Он слышал, как Яна медленно подходит ближе. Ее шаги были мерными, как шаги палача.
Он поднял голову. Ее лицо было близко. Бледное, как мрамор, с двумя пятнами лихорадочного румянца на скулах. Глаза горели не пламенем, а черным, бездонным холодом. В них не было ни слезинки, только абсолютная пустота и та самая, всевидящая ярость.
- Яна… солнышко… я… я не знаю, как это… – начал он, голос дрожал, слова путались.
Она не дала ему договорить. Ее рука взметнулась – не для пощечины, а резким, отрывистым жестом, требующим немедленного и абсолютного молчания.
- Заткнись, – прошипела она. Голос был тихим, но он прорезал воздух, как лезвие. – Одно слово. Одно. И я ухожу. Навсегда. Со всем скандалом, какой только можно устроить. Твоя карьера… твоя репутация… - Она сделала паузу, давая каждому слову вонзиться, как нож. - Но… – ее губы искривились в чем-то, отдаленно напоминавшем хищную улыбку, – есть другой вариант.
Алексей замер, не смея дышать. В его глазах мелькнула крошечная, жалкая искорка надежды.
- Ты наказан, – продолжила Яна, ее голос снова стал ровным, металлическим, как голос судьи, зачитывающего приговор. – Сурово и немедленно. Ты позволишь мне… наказать тебя телесно. Прямо сейчас. Без вопросов. Без возражений. - Она скользнула взглядом по его голому, сгорбленному телу, по смятой кровати. - Это – твое единственное искупление. Твой единственный шанс сохранить… все это. - Она сделала широкий жест рукой, включая в понятие «все это» и их брак. - Выбирай. Молча.
Алексей смотрел на нее. На эту молодую женщину, которую он знал годами – сильную, холодную, контролирующую. Но сейчас перед ним была не Яна. Это было что-то древнее, беспощадное, требующее кровавой платы. Ужас, стыд и какая-то извращенная надежда смешались в его душе. Он видел в ее глазах – она не шутит. Это был ультиматум.
Он опустил голову. Простыня съехала, обнажив его плечи. Он почувствовал себя не просто голым королем. Он почувствовал себя пешкой. Пешкой, которую только что пожертвовали в безнадежной позиции. Его голос, когда он нашел в себе силы заговорить, был тихим, сдавленным, как у приговоренного:
- Я… выбираю… искупление.
5.
- Встань, – прозвучал голос Яны. Низкий, ровный, лишенный интонаций. Не приказ, а констатация неизбежного. – И убери эту тряпку.
Алексей вздрогнул. Его пальцы судорожно сжали простыню. «Нет… только не это…» – пронеслось в голове. Но выбора не было. Он медленно, как старик, поднялся. Простыня соскользнула на пол, обнажив его полностью. Он стоял перед ней, опустив голову, чувствуя себя не просто голым, а ободранным заживо, выставленным на позор. Его тело, еще минуту назад пылавшее страстью, теперь покрылось мурашками холода и стыда. Он скрестил руки на груди, пытаясь хоть как-то защититься, но это было смехотворно. Он видел свои руки – они дрожали.
Яна не шевелилась. Ее собственное лицо оставалось каменной маской, лишь легкая дрожь в сжатых челюстях выдавала бушующую внутри бурю.
- Хорошо, – наконец произнесла она, и в этом слове не было ничего хорошего. – Ты выбрал искупление. Начинаем.
Она резко развернулась и направилась к его большому дорожному чемодану, все еще стоявшему на подставке у стены. Алексей
