Оно показалось.
24
Сначала — только движение. Тень. Контур. А потом — все целиком.
Туловище — человеческое, возвышающееся на множестве тонких, длинных, паучьих лап, которые тихо переступали по мозаичному полу. Оно было велико — не громадно, но достаточно, чтобы подавлять. Чтобы стать центром зала. Его тело — изуродованное, искаженное, покрытое старыми жертвенными шрамами. Голова — с остатками короны или венца, словно его некогда возвысили. Или заставили быть богом.
Оно не смотрело на них. Не бросилось. Оно ждало.
Величественное, неестественное. В чертах его лица, вполне человеческого, была какая-то противоестественная прелесть. Ни мужское, ни женское. Отвратно прелестное.
- Оно ждет… - прошипел Артифактор.
- …подношений, — закончил Библиарий, и голос его звучал как треснувший колокол.
Существо пошевелилось.
Его лапы стукнули по полу, как ритуальные удары. Оно ожидало, не знающих страха. Не чужаков.
Своих.
Его лик был омерзительно прелестен.
Из мрака он вышел полностью — медленно, торжественно, как будто ступал по священной земле своего храма. Юное лицо, прекрасное и чистое, почти детское, с мягкими андрогинными чертами, губами, что будто вот-вот прошепчут ласку, а не угрозу. Гладкая, безупречная кожа сияла нежно под голубым светом ледяного купола — совершенство плоти, будто вытканное из забытой мечты о красоте.
Но ниже — ужас.
Под этим почти-человеческим торсом, возвышаясь над полом, нависало мохнатое паучье брюхо, сытое, тяжелое, дрожащее от жизни. Восемь лап, покрытых ворсом и шрамами, касались камня почти с нежностью — так паук касается своей паутины, ощущая каждый колеблющийся звук.
Он посмотрел на них.
Глаза. Молочно-белые, мутные, лишенные зрачков, но полные… понимания. Он осознал их присутствие.
И понял, что в руках этих пришельцев — не дары, не плоды теплой утробы, не новые голоса для песнопений в тишине льда.
А смерть. Холодная, решительная. Облеченная в металл и пламя.
Тварь издала звук — треск. Словно ломался лед. Или рвался хрящ. Не рычание. Не крик. Это был вопрос.
Тварь испугалась.
Она не просто отступила — попятилась, неуклюже, почти по-детски. Массивное паучье тело задрожало, лапы с усилием сдвигались назад, подминаясь, сгибаясь, будто в мольбе. Человеческие руки — тонкие, изящные, белые — вытянулись вперед, не угрожающе, а как будто пытаясь остановить, уговорить, понять.
"Почему?" — читалось в ее мертвенно-белых глазах.
Она не понимала. Что изменилось?
Почему те, кто раньше приносил дары и пели гимны, теперь стоят с жалами в руках? Почему теперь в их глазах — не благоговение, а холодная решимость?
Инквизиторы окружали ее, медленно, с выверенной жестокостью. Кассиан шел впереди, его оружие было наготове.
Они шли на бой, но в глазах твари это был акт предательства.
- Он боится, — прошипел демон в кольце, его голос щекотал внутреннее ухо Кассиана, слишком близко, слишком
сладко.
- Продолжай… не спеши. Я… чувствую его. Сладкий, как мед, как кровь младенцев на алтаре. О, инквизитор-р-р… ты
снова кормишь меня… - нашептывал фамильяр, где-то из глубины сознания, упиваясь страхом отвратительно прелестной твари.
25
Тварь пятилась. Шипела на своем непонятном смертным языке. Отступала от ненавистного света. Пряча глаза за распростертыми руками.
А инквизиторы, опасливо, чтоб не попасть под удар огромной паучьей лапы или на неожиданную атаку пытались кольнуть его. Жалили копьями паучьи бока. Норовили поразить юношеское тело. Действовали осторожно, не зная наверняка на что способно чудовище.
- Ему страш-ш-но, - прошипел демон в кольце. - Не спеш-ш-ши, инквизитор-р-р, - попросил он растянуть
мучения твари. И Касиан в очередной раз с ужасом и омерзением осознал, что самолично кормит демона.
Инквизитор чувствовал как фамильяр заключенный в кольце радостно возбудился. Он насыщял свой демонический голод. Страхом и болью мерзкой твари расправу над которым учиняли инквизиторы.
Чудовище решилось показать на короткое мгновение спину, узрев неуверенность в окружающих его инквизиторах. Решило отпугнуть ложной атакой, что производят земляные пауки, защищая гнезда. Поднимало две передние лапы, вставая в устрашающую стойку. Но то ли подобная поза была непривычна "величественному божеству". То ли страх охвативший его не позволял отстаивать свои владения. Тварь лишь расширила себе проход и по-паучьи юркнула бежать. В тень. От ненавистного света факелов и жалящей стали. Санат и Лаэр пустили вдогонку пару болтов, но тусклый свет подземного города и неуверенное дрожащее свечение факелов не позволяли прицелится. К тому же чудовище двигалось с грацией поистине огромного паука. Помогая себе и паучьими лапами, заскакивая на практически вертикальные стены. Ощупывая паучьими лапами величественные колонны и узкие городские проемы.
Должно быть тело его было слишком тяжело и велико, чтоб забраться повыше, что позволяло преследователям не отстать.
Оно знало город намного лучше. Но страх, подобно тому как он воздействует и на людей не давал трезво мыслить. Сосредоточится. Укрыться в самой глубокой расщелине, в бездонной пропасти из которой когда-то он вышел.
Монстр забился в узкий скальный альков. Только свет факелов бросал гротескные тени на паучьи ноги, шевелящиеся в паническом ужасе потревоженного светом паука.
Сулица, метнутая Сеймуром, с влажным шорохом достигла цели. Юношеский торс чудовища пошатнулся от удара в плечо. Безвольной плетью повисла его правая рука. Паучье брюхо глухо шлепнулось об пол на подкосившихся паучьих ногах. Прелестное, женоподобное лицо исказила гримаса боли и ужаса.
Ему пришли не поклоняться. Не кормить едва узревшим свет человеком, вырванным из утробы матери нечестивым ритуалом. Не одаривать бесполезными безделушками.
Его пришли убивать! Низвергнуть в самые пучины Пылающей Бездны! И чудовище не хотело этого, как любое другое живое существо.
Монстриарий ударил. Острый клинок рассек одну из вытянутых рук. Прозрачная, как студень, кровь всплеснула, упала на пол, шипя на камне. Тварь взвизгнула — не зверем, а человеком. В этом звуке был страх. Боль.
Несправедливость.
Они прижали ее в узком каменном алькове. Лапы царапали стены, тварь пыталась закрыться, вытянула руки вперед, как будто ища защиты, милосердия.
Где же их было искать, если даже “боги” бессильны перед жалами человеков?
Копьеносец метнул свое орудие. Оно вошло точно, пробив нежную грудь. Мокро хрустнули ребра. Тварь застыла. Ее глаза стали еще шире.
Она смотрела непонимающе, как будто все еще надеялась, что это ошибка. Что кто-то сейчас скажет — нет, прости, мы ошиблись, ты все еще наш божок, наш паучок, мы все тебе простим…
Но никто не сказал. Паучьи лапы дрогнули. Задние подломились. Брюхо с глухим шлепком опустилось на пол, растеклось, как мертвый кокон.
Оно вытянуло еще действующую руку, в мольбе о пощаде, понятной на любом языке. Одним, витиеватым, стремительным движением меча, Касиан отсек ее.
В свете факелов трудно было что-то рассмотреть, но кровь его не была красной. Белесая, полупрозрачная. Склизкая и быстро густеющая, она попала на руку Касиана. Инквизитор брезгливо обтер ее об подол своего сюрко.
Кассиан подошел и, вслепую, без гнева, но с отвращением, вогнал меч прямо в гладкую грудь. Он не смотрел в глаза.
- Да… вот так… медленно… ты чувствуешь? Как он дергался? Как его сердце стучало от страха? Оно стучало для меня…
Кассиан стоял, тяжело дыша. Меч все еще торчал в теле. Демон молчал, сытый. Довольный.
Кассиан не чувствовал победы. Только грязь. И тошноту. Он понял — он накормил его. Снова.
Трое склонились над телом. Камень под существом был залит прозрачной слизью, струящейся из разорванной груди.
Библиарий уже доставал инструменты — ничего подобного он не читал даже в запрещенных свитках Таласса.
Артифактор проверял лезвие, где все еще поблескивали фрагменты слизи, и с отвращением счищал их алхимическим реагентом.
Далрен стоял чуть в стороне, поглаживая рукоять своего клинка, задумчивый.
- Это не демон в чистом виде… — хрипло сказал Риальд, — …но и не человек. Что-то промежуточное. Или забытое.
Возможно, вылезло из расщелины — и оказалось слишком велико, чтобы уйти обратно.
- И тогда пришли деревенские… — усмехнулся Артифактор. — Увидели — испугались. Потом вспомнили старые
рисунки. И начали нести мясо. Плод. Кровь. Все, лишь бы оно не трогало их. Или… чтобы было к ним милостиво.
[ul]
