Птенчик

где упасть…
Нет, я не люблю помогать пьяным. Нежно отношусь к алкоголю и знаю, что он не виноват. Можно и аспирином себя до победного конца довести – не аспирин же потом обвинять. Так что транспортировал я её – по ходу дела понял, что существо женского пола: в несерьёзно тонких перчатках, мягкое и не матерится – без особой охоты. Двумя руками поднять и перед собой тащить, как поверженного бойца, - на это слабых моих сил не хватило. И тётенька не пушинка, и в шубе она, в зимних сапогах. А я, между прочим, не грузчик. Кое-как у меня получилось поднять её более-менее вертикально, взгромоздить её руки себе на плечи, вцепиться в шерсть шубы и так отволочь к двери. Со ступенями крыльца – это была отдельная песня, похожая на «э-эй, ухнем». Валенки, валенки, не подшиты, стареньки, я отдельно проклял. Плюс ко всем радостям Птенчик то башкой в мою тощую задницу ткнётся, то спереди под ноги лезет. Короче, когда я груз с себя на тахту свалил, готов был даму задушить, а Птенчика обухом топора по голове ударить. Хотя сил бы у меня уже не хватило бы ни на то, ни на другое. Руки дрожали, ноги дрожали, веко дёргалось.
Ни дверь я за собой не закрыл, ни калитку, и Птенчик ломанулся обратно во тьму, так что я решил, что девушка там была не одна, но что я решительно против того, чтоб устраивать у себя вытрезвитель. Сколько их там есть, пускай все замерзают. Хватит с меня.  
Больше всего мне хотелось усесться на коврик рядом с тахтой, отдышаться вдумчиво, перестать мелко дрожать. Но, подумал, надо в полицию позвонить или в скорую помощь. Правда, скорая пока до нас доедет, десять раз помереть успеешь. Так что позвонил я, даже не взглянув на даму, доктору Сане. Ему до меня дойти – две минуты. И он лучше всех докторов, исключая, может быть, хирургов, гинекологов и прозекторов.
Пока я набирал номер – а телефон у меня такой же музейный, как валенки, с дисковым набором, - Птенчик галопом вернулся, держа в зубах трогательно-розовую женскую сумочку. Он положил её аккуратно на пол рядом со мной и махнул туда-сюда хвостищем, требуя одобрения. Он её аккуратно положил – но она всё равно брякнула о плитку пола, будто в ней камень был или тяжёлая железяка.
С Саней я сумбурно объяснился, но он уточнять ничего не попросил. Сказал, чтобы я пока что даму на бок положил, чтоб на спине не лежала, раз пьяная, а он немедля придёт посмотрит.
- Хорошая собака, - похвалил я Птенчика.
Хорошей собакой он мне в тот момент не казался, но иногда можно приврать.
Сумку я с пола поднял. И расстегнул молнию – так любой поступил бы, даже самый щепетильный, потому что понятно было сразу: тяжесть внутри какая-то не дамская совсем. Косметические наборы не делают же из чугуна и стали, сколько их на душу населения ни выплави.
Твою ж мать.
Единственное, чем могу похвастать, - пистолет я трогать не стал. Хотелось. Естественно. Он такой красавец – и не вынимая видно было. Глок, скорее всего. Девять миллиметров. Семнадцать патронов. Наслаждение-то какое – на семнадцать соседей меньше при разумном подходе.
Шутки шутками, но, конечно, я озадачился очень. Сумку застегнул, протёр тряпицей, которой очки протираю, все места, где хватался, и в постельную тумбу забросил. Правда, следы Птенчиковых зубов там остались, но это уж ладно. Во-первых, ничего я с этим сделать не мог, а во-вторых, пса в хранении оружия всё равно не заподозрят.
И пошёл я даму на бок укладывать, как Саня велел. Стянул с неё, первым делом, вязаную чёрную шапку.
Твою ж мать.
Красавец-пистолет, если с этой девушкой сравнить, просто урод какой-то. Ужасно как мне захотелось оставить на ней отпечатки пальцев и потом стереть их. И снова оставить. Где только можно. И где нельзя.

***
Саня – идеальный доктор, даже и говорить нечего. Весь такой крепкий, подтянутый, энергией пышет и зимой в проруби купается. Бегает каждое утро. Никогда не психует. Одевается так, что мне, оборванцу, даже и неловко бывает рядом с ним.
Я бы не смог ни бегать по утрам, ни, боже упаси, в прорубь залезть – мне бы оттуда не вылезти. Одеться так тщательно, как он, мне непосильно. Хотя бы и был у меня такой дорогущий нежно-голубой пуховик, такая безупречная – шерстинка к шерстинке – шапка. Для справки: шапка у меня – кроличий треух с залысинами. Про брюки со стрелками и галстук кроваво-красный я уж не говорю. Нет у меня ни брюк таких, ни галстука. Да и нафига они мне – по лесу с Птенчиком гулять, кусты и сосны метить.
Я только-только успел закрыть калитку и заднюю дверь, Саня уже в переднюю звонил. Одетый так, будто его в Букингемский дворец пригласили. Но к Саниным причудам я привык. И спроси меня кто-нибудь днём раньше, можно ли меня вообще чем-нибудь удивить, я бы только плечами пожал. Разве что самим этим вопросом. Всё давно не только съето, но, извиняюсь, и в унитаз смыто.
Но вот поди ж ты – такой выдался вечер удивительный. Саня ладонью перед лицом у девушки помахал, пульс нащупал, из шубы её вытряхнул как существительное неодушевленное, перчатки стянул, рукава ярко-жёлтой блузки расстегнул и до локтей задрал – сматерился, что с ним крайне редко случается, и велел мне не вздумать в скорую звонить. И умчался обратно во тьму. Всё это с пугающей быстротой.
Я вспомнил, что хотел себе виски плеснуть – для удовольствия. И плеснул – но только уже не для удовольствия, а от растерянности. От удивления, если хотите.
Саня очень скоро вернулся. Стремительно, я б сказал. Приволок пухлый портфель, старомодный, кожаный. Велел поднести к тахте торшер и убираться к дьяволу вместе с моей вонючей собакой.
Я решил, что торшер Сане нужен, чтобы лучше девушку разглядеть, - благо, там было на что посмотреть. А что Птенчик любит вонять псиной и охотно это делает – с этим и сам пёс спорить не стал бы, а тем более обижаться. Так что мы с ним и бутылкой скотча ушли на второй этаж. Для Птенчика-то это был праздник. Он туда всегда рвётся, а я его никогда не пускаю.
Саня поднялся к нам часа через полтора. Или два. Врать не буду, я к тому моменту успел окосеть изрядно. Сидел на кровати и гладил Птенчика, чесал за его чудесными короткими ушами и говорил, что ни у кого нет такой ошеломительно палевой шерсти, как у него. Даже у меня самого такой нет. Кажется, убеждал его, что он лучшая из всех птичек и обещал купить ему пёрышки. Надрался, короче.
Саня уселся в дряхлое кресло с почти утратившей свой, когда-то зелёный, цвет обивкой, опустил на пол портфель, который теперь, судя по всему, ничего, кроме себя самоё, не весил, и посмотрел на меня осуждающе. Он почему-то считает, что человек не должен пить в одиночестве. Нет у меня инструмента, чтоб измерять глубину человеческих заблуждений.
- Кажется, успели, - сказал Саня. – Она не пьяная. Слегка где-то поддала. Рюмку. Может, две. Наркотой отравилась. Герыч, скорей всего. Тут я проверить всё равно не могу. У нас теперь так: дали бы мы ей помереть – поступили бы по закону. Помогли – можем на зону загреметь. Руки у неё чистые. В смысле, что не исколотые. И ноги чистые. Один прокол, на правой руке. Вряд ли она сама кололась – кто-то помог, наверно. Если только она не медсестра или не врач. На медсестру не похожа. Ни на врача. Ни на левшу.
Нос у Сани забавный, картошечный. В затруднении или расстройстве он начинает теребить его пальцами, мять и дёргать туда-сюда. Чудо, что он его в тот вечер не оторвал или не расплющил.
Я не стал уточнять, нет ли проколов на её ягодицах. Подумал, что, может быть, когда-нибудь сам проверю.
- Если бы ты в скорую позвонил или в полицию, неизвестно, чем бы всё для этой женщины закончилось. Ментам только повод дай – тут же загремишь. Им план выполнять надо. Он у них в конце года всегда не выполнен. А скорая пока приехала бы…
Я кивнул. Молча. Решил про пистолет в сумочке не рассказывать.
- Да, и если что – не вмешивай меня. Я к тебе заходил, мы поболтали. Виски выпили. Налей мне, кстати. Болтали, к примеру, о твоих болезнях. Давление там, остеохондроз. И никаких баб. До утра она проспит. На утро я там две таблетки оставил на блюдце. Как проснётся, пусть выпьет. Не захочет – заставь. Если что – скажи, что аспирин. Или витамины. Они в оболочке. В любом случае – у себя их не оставляй. За жопу возьмут. И тебя, и меня.
Я снова кивнул. И снова молча. Плеснул Сане скотча в граненый стакан. Спускаться за бокалом почему-то не хотелось. Не знаю даже. Наркотики, медикаменты – честно сказать, это пугает. Примерно как глухо рычащий Птенчик. Вот жизнь, а вот смерть. И ты как раз на границе.
- И да, - добавил Саня. – Я там абажур торшера слегка повредил. Погнул. Капельницу закреплял.
Я коротко объяснил, что мне это всё равно. В одно горестное слово уложился. Может, правильней было считать, что это два слова. Но и это мне было так же точно – в одно слово.

***
Рассветает в декабре поздно. Можно сказать, совсем не рассветает. Кое-как. Еле-еле. Так что девушка успела проснуться затемно. И нас с Птенчиком разбудить. Конечно, мать Тереза из меня никакая. И всё-таки ночь мы с псом провели на дежурстве. Я дремал под торшером в кресле, чуть побольше и поновее того, что стоит наверху. Пёс растянулся на коврике у тахты – видимо, решил охранять даму. Нельзя исключить, что от меня.
Конечно, я опасался, что она умрёт. Объясняйся потом. Постоянно просыпался и в приглушенном – наброшенным на торшер полотенцем, по-крестьянски – свете старался разглядеть, дышит она или уже нет, остывает. Сколько она в снегу пролежала? Вообще-то, не много. Минут пять. Самый максимум семь. А сколько надо в снегу пролежать, чтобы умереть, я не знаю.
Но ничего. Не умерла. Проснулась. Вид у неё, правда, был – краше в гроб кладут.
Саня о ней комплексно позаботился. И одеяло нашёл, и подушку. Только  простыню под девушку не подстелил. Зато и не раздевал. Уж не знаю, как он её ноги разглядывал на предмет проколов, а только оставил девушку в джинсах. Не исключено, что это он обо мне так заботился. Больше, чем о ней. Шубу только снял с неё и сапоги. Даже остатки косметики не стёр, Птенчиком художественно разлизанные.
Воротник блузки цыплячьего цвета смялся, пока её хозяйка почивать изволила, и напоминал о вчерашнем празднике жизни с укором. Красивой-то девушка, конечно, осталась, но о бренности и скоротечности сущего лицо её настойчиво напоминало. Вчера мне показалось, что ей лет двадцать семь или что-то около. Утром стало понятно, что нет. Тридцать пять, никак не меньше.
Это не очень хорошо было, что она проснулась затемно. Утро-то оно утро, но на цвет ничем от полуночи не отличается. Люди на работу разъезжаются, детишек в детские сады и школы везут – жизнь вскипает. Перед самым праздником – особенно. Но в темноте же следов не разглядишь. Так бы я хоть примерно знал бы, одна девушка сюда пришла, нет ли. Может, её двое мужиков тащили. От дороги. Подъехать-то ко мне со стороны леса даже и на танке проблематично. Зимой тем более. Мы бы с Птенчиком хоть что-то выяснили бы. Заранее. Прежде чем начинать разговоры разговаривать. Про пистолеты и наркотики. Ужас. Какой-то поверженный ангел на нас свалился, а мы совсем ничего о нём не знаем.
Ну, она как проснулась – она что-то простонала. Птенчик тут же вскочил и давай хвостом размахивать. Такой сквозняк создал – не знаю, как дама не простудилась. Обидно было бы. В снегу лежала – и даже насморк не подхватила, а тут целую пневмонию