Тревожится Агнета, вокруг озирается – ей одной почудилось? Если так – гибло дело, настигает её прошлое, убиенное, невинное, безысходное.
– Чего ты, дочка? – мать замечает. Она кормила Агнету дольше других, год тогда был урожайным, да и после держала её ближе всех к себе, привязалась к ней крепче, чем к другим детям – тем не повезло, явились в суровые годы. Сейчас же, видя бледное лицо дочери, тревожится. – Захворала?
Захворала она давно, душою, а телом только сейчас доходит.
– Страшно, – отвечает Агнета. Сначала говорить не хочется вовсе, но чем в страхе одной дрожать, всё лучше найти хоть какую-нибудь опору.
Мать смотрит в её лицо, читает ответы.
– Ты сделала что должна была, – наконец, отвечает она. В её голосе нет упрёка, одна уверенность. – Должна была, вот и всё. Одно дело – роди ты его хоть здоровым, так ничего бы, стерпели и взгляды бы, и слухи, да и прокормили бы! А так…
Она отмахивается, чего, дескать, ещё душу ворошить?
Агнета молчит. Знает она эти слова. Мать её уговаривала и сестра тоже. Правы были – раз уж сглупила, да она и сама знает что виновата, на другое утро сама повинилась перед матерью, как есть, так и признала: не помнит ничего, мёд был крепок, хмель был быстрым. А утром позор, стыдоба. Но стыдоба – это ещё ничего, не она первая, не она последняя. Вытерпела бы. И мать с сестрой поплакали, погоревали бы, да помогли.
Но родила она в ту ночь больного ребёнка. Сама видала – кожа серая, один глаз слепой – пеленою подёрнут, да и искривлена спина…
Такие в их деревне не нужны. Не быть им охотниками, да и мудрецами тоже. Это уже не просто позор – это уже обуза деревне. А с обузой поступают известно как – с древних времён несчастная мать, или кто из женщин в семье её выносят такое дитя в поле, на мороз. Морозы крепкие, схватят – не разожмёшь, жизнь отнимут, а с женщины тяжесть смыта. Не принесла обузу в общину, не стала сама позором, можно дальше жить.
Правда, говорят, возвращаются они… но мать говорила, что слухи это, а пускают их те, кто от древних богов отрёкся, а в единого, чужого бога уверовал. Да только может ли быть такое, чтобы один бог за всё отвечал? Отступление это, вот и всё. И принесли отступление чужаки. А на их земле, да в общине их чужаков не было, только слухи о них ходили недобрые.
– Ты подумай, – уговаривала мать Агнету, – ну на что тебе, немужней, дитя больное? Добро бы ещё здорового родила, а так?! Урожай был дурной прошлым летом, самим бы хватило. А это, несчастье, к чему? Он и не понял ничего, не жил ещё, так не томи его дух, пусть он идёт.
– Страшно… – шептала тогда Агнета, плакать уже не могла, сил не доставало.
– Так ты сама виноватая! – сестра тут же, подле них стояла, а слово оставить не могла. – Теперь поступи как надо, как подобает.
Не хватило сил тогда у Агнеты, протянула она дитя своё матери, да отвернулась к стене. В горячке три дня пробыла, о младенце не спрашивала – знала, нет его уж на свете. Зимние морозы подходили к их деревне, ночью прохватывали так, что пришлось закрываться двумя шкурами. Какое тут выживание для дитя?
Не волки схватят, так мороз прибьёт. И взрослому в такую зиму не выжить одному.
Стерпелось как-то сердце, прижилось, и община не косилась, не первая Агнета, не последняя – обычай древний, когда больной рождался, или в насилии – приходили чужаки, или же когда сама сглупила, или год какой дурной вышел, что рта лишнего не прокормить… словом, так поступали многие, и вскоре от Агнеты даже тень отошла обсуждений. К чему говорить, когда вокруг дела много?
Почти зажила и душа, когда случилось. Сначала будто бы тихо, как уханье совы. Неделю назад услышалось. Тогда Агнета не обратила внимания, сова да сова, что, сов у них мало? Но почему-то от этого уханья вся кожа заледенела, и пришло дурное предчувствие.
Если её дитя стало утбурдом? Мертвым мстительным духом? Если слухи не лгут? Если слухи – это не просто сказки от чужаков, которые хотят, чтобы верили не в древних правдивых суровых богов, а в какого-то нового, чужого?
Утешала себя Агнета, сова да сова! Всё дух тревожный в ней самой. Но теперь каждый день звучало это тихое уханье, и становилось оно отчётливее, и выделялось среди птичьего стона, и леденела кожа. А сейчас и вовсе – как будто в самом доме прозвучало! Не выдержала Агнета, вот и сдаётся:
– Страшно.
Мать говорит то, что говорила тогда. Но Агнета качает головой, всё это ей уже знакомо, ей другое важнее:
– Ты слышала?
– Что слышала? – она смотрит на дочь встревоженно, с недоверием.
– Как будто сова. В доме.
Мать не отвечает. В глазах её много чего мешается – и отчаяние, и боль за своё дитя, и тоска, и, что много хуже – ужас. Агнета клясться может, что сейчас и её мать с тревогой думает о том, что, быть может, сказки про вернувшихся, про утбурдов, это вовсе не сказки? Ведь жила и в её деревне одна ведунья, к которой женщины под покровом темноты выскальзывали, да возвращались, держа то перья, то склянки, и тоже про сов меж собою говорили, про уханье, что это, мол, первый знак!
А одну и из ледяной реки вытащили лишь к весне. Тоже унесла дитя. Металась потом по деревне, жаловалась, что спать не может, что пугает её совиное уханье, да плач, зовёт куда-то. Ведунья её и слушать не стала, оттолкнула от себя среди улицы:
– Тяжело твой ребёнок умирал, успел узнать боль.
Отказалась она помогать. А что дальше было? Кто уж узнает-то?
– Слухи это, сказки, – но держаться надо строго. Хватит с Агнеты страданий. Виновата, да, но не губить же всю жизнь за вину? Не она первая, не она последняя, давно обычай идёт, давно богов уважают и им отдают тех, кто их общине не сгодится. На всём севере так поступают! Так с чего бы духу привязаться именно к Агнете? Ночь была холодная, умереть он должен был быстро. Так почему же сейчас её пугать-то?
– А если нет? – на Агнете нет ни кровинки, всё лицо белое, как снег, который пошёл той ночью. Той ночью, когда она, оставив свою дочь лежать в тоске и боли, которая сильнее физической, понесла дитя в пустоту.
– А если нет, то богам надо поразить меня! – отвечает мать, – ведь унесла его я! Не ты!
Это слабое утешение, но у Агнеты не было и такого, потому и получилось. Мгновение – и она уже льёт слёзы облегчения и надежды на груди у матери, а та гладит её по голове и шепчет слова утешения, вспоминая, что как-то так утешали девушек и женщин в её деревне, что поступали также, избегая позора и не желая вешать обузу на общину.
Ночь приходит быстро, падает на деревню, укрывает собою, как одеялом, дома. Агнета тоже спит в этой ночи, спит беспокойно, но это хоть что-то.
Её мать, пользуясь темнотой, быстро облачается в тяжёлый плащ и тенью выскальзывает в ночь. Идти страшно, но как не пойти? В конце концов, всё вокруг знакомо. В этой деревне она живёт уже не первый десяток лет, и знает каждую улицу. Знает так, как не знает уже улиц родной деревни, которую оставила целую жизнь назад.
***
– Поздновато для гостьи, Гулла! – старая Бенгта открывает сразу, даже стучать не нужно. Ждала она, что ли? А может боги ей подсказали, недаром к Бенгте все идут с хворями и муками, всех утешит, никого не обделит. – Или беда пришла?
– Спросить хочу, – Гулла не любит ведуний, боится их. А если приходит нужда к лечению, то лечится теми травами, какими её мать ещё лечила. А к ведуньям ходить опасается – говорят, что знаются они не только с добром, но и с тьмою. Но не ради себя пришла Гулла, ради дочери, ради любимой Агнеты, а тут уж себя жалеть не будешь.
– ну спрашивай, – Бенгта сторонится, пропуская гостью. Внутри её избы веет жаром и множеством пряностей. Она не спала в этот час, и это хорошо. Она ждала, и это уже плохо. – Чем могу служить, Гулла? Не радовала ты меня прежде.
– Нужды не случалось, – Гулла стоит, сесть боится, кажется, сядь она на лавку, и пропадёт в этом пропахшем пряностями и жаром мирке. А ей назад надо, к дочке. – А теперь пришла. Помоги, если сможешь.
Бенгта медлит лишь мгновение, затем кивает:
– Не мне судить кого принимать. Всех, кого ко мне судьба привела, всех приму. Такова воля богов. Но беду твою знаю, наперёд дочки твоей проведала… утбурд навестил нашу общину.
Сердце сжимается ледяным предчувствием. Бенгта замечает, успокаивает:
– Утбурд, дорогая моя, это не всегда дух мщения. Это иногда просто беспокойный дух. Если отомстить бы он хотел, то будь покойна, сделал бы это. Но он ушёл почти без боли, и, что удивительно, совсем без обиды на мать. Святое дитя!
– Это дитя дочь мою пугает, и быть его на свете не должно было! – цедит Гулла, может ей и было б жаль младенца, но дочь свою ей жальче. – Помоги!
– Страшного он не несёт, – объясняет Бенгта, – вовсе нет. Хочет лишь, чтоб проводили его к седым берегам, где обретёт он мир. Мать проводила. Не печалься, вам ещё повезло, от мести остерегать сложнее и дороже.
– Сколько?..– Гулла не богата, никогда не была богата их семья. Но отдать что угодно готова Гулла за дочь любимую, ещё неустроенную.
– Не в золоте дело, не в мехах, – возражает Бенгта, – всё вы, люди, усложняете. Памяти он хочет, проводов он ищет. Я научу как быть. Скажи своей дочке, чтоб испекла медовую лепёшку, да отлила свежего молока, всё в чистое белое полотенце бы завернула, да на то место пришла. Оставила бы, сказала, что угощает и делит с ним последний хлеб. Пусть поплачет, если захочет, постыдного не
