будет. А лепёшку, да молоко с полотенцем – оставит. Вот и всё. Он поищет её, да трапезу свою последнюю увидит. На том и уйдёт и жить твоя Агнета будет без печали о нём.
– И всё? – удивляется Гулла, – лепёшка да молоко?
– И полотенце, – замечает старая Бенгта, – его ж, скорее всего, снесли в поле без пелёнки да одеяла, чтобы не мучался долго? Так вот, к седым берегам нагим являться не принято. Сделайте как я сказала, принесите дар, да поспешите. Он маленький, не понимает, как пугает свою мать, может и сильнее напугать, если тянуть будете. Поспешите!
В надежде идёт домой Гулла. И в радости, надо сказать, тоже. Приготовила она старой Бенгте монеты, да та не взяла, сказала, что ей совет даже за помощь не считается, а Агнете жить надо бы, да замуж пойти, как полагается-то. А прошлое на то и прошлое.
Идёт Гулла домой, надеется. Может и не так плохи ведуньи-то? Не так они и корыстны, не так страшны? Вон, старая Бенгта помочь вызвалась, да ни монеты за то не взяла!
Впрочем. Судить тут рано. Пусть поможет её совет, а после уж и можно судить-то, плохи ведуньи или нет. Но в одном она точно права – Агнету надо выдавать замуж. Годы её идут, она в самый цвет восходит, но больно, больно отрывать её от себя! А всё же век не просидеть ей подле юбки материнской.
И уже не так радостно Гулле.
В дом она входит тихо, боится Агнету разбудить. Но тишина длится мгновение. Крик пугает саму Гуллу. Это Агнета. Она кричит во сне и бьётся. Плачет, извивается тело её.
– Нет. Пожалуйста, нет, не хотела… – губы шепчут бессвязное, мысли тревожатся.
Насилу будит её Гулла, прижимает дрожащую к себе, утешает.
– Он стал утбурдом, он придёт за мной, придёт, – хнычет Агнета, и жмётся к матери, как к последнему спасению.
– Не стал, девочка моя, не стал, ты сама себе душу бередишь, сама себя винишь, – шепчет ей мать, а про себя думает, что ни за что не заставит дочь свою идти на то страшное место. Какая разница, сама отнесёт и лепёшку, и молоко, и полотенце! Агнете такое ни к чему, ей беречься надо.
***
Наутро Агнета мрачна, сидит, завернулась в шерстяное покрывало, дрожит. Мать суетится, да всё утешает и уговаривает:
– Ты не думай, Агнета, и твоё счастье придёт, вот уж весною справим тебе богатое приданое. Будет у тебя и рубашка красная, и платье, и бусы…
В доме жарко топит печь, мать старается, печёт лепешки.
– Зачем лепёшки-то? – спрашивает Агнета. Голос её почти безжизненный. Всю ночь терзали её кошмары. Полз за нею будто бы на одном колене и локте младенец. Тянул вторую серую руку, смотрел слепым глазом так, как будто бы мог видеть.
– А тебе поправляться надо, весь цвет ушёл из щёк и лица! – находится мать, и откладывает одну медовую лепёшку в сторону.
– Мне не хочется есть, – отвечает Агнета, но мать заботлива и подкладывает ей кусочек за кусочком, суетится, на лице улыбка – мечтательная! Верит, сегодня всё закончится.
После еды Агнету клонит в сон. Это Гулле на руку даже. Так сходить быстрее можно, от вопросов лишних избавиться.
– Ты спи, спи, девочка, сон всякую хворь забирает.
Сама же в тяжёлый плащ, закуталась плотнее, а под плащ лепёшку, да перехваченный полотенцем чистым кувшинчик с молоком. Кувшинчик в поле придётся оставить и полотенце тоже, но если поможет это – то всё пустяки. Будут ещё и полотенца, и кувшины! Всё будет!
Путь она помнит, оставляет всё быстро, да только не удерживается от злого слова:
– Дочь мою оставь!
И опрометью назад. Агнета не должна знать о том, что случилось.
***
День смотрит Гулла на дочь, второй смотрит, а по ночам к дыханию её прислушивается – не мучают ли её кошмары? Но вроде бы тихо. Робеет Гулла, в глаза ей взглянуть боится – вдруг там чего будет неладно?
На третий день не выдерживает:
– Как ты себя чувствуешь, дочка?
– Всё хорошо, – с лёгким удивлением отвечает Агнета. И в самом деле. Всего три дня прошло от подношения, а к Агнете и сон вернулся, и аппетит, и даже по дому стала она вновь крутиться, ещё медленно, ещё вздрагивая, но стала же!
И Гулла готова расцеловать старую Бенгту!
А та тут как тут. Встречает Гулла на улице, спрашивает тихо:
– Всё сделано, как я говорила?
– Всё, – отвечает Гулла со всей сердечностью, на какую только способна, – хранят тебя боги, Бенгта!
Бенгта смотрит в лицо Гуллы, что-то ищет, читает по нему, и Гулле кажется неприятным этот изучающий взгляд.
– Ну-ну, – отвечает Бенгта и больше ничего не говорит, прочь идёт, кончены её советы. Она сказала как надо, а то, что Гулла сама пошла, а дочь свою не пустила, так за то Бенгта уже не в ответе.
А угадать это и не трудно. Не первый год Бенгта на земле живёт, да всё поражается одному: прямую волю, прямой совет, и тот люди извратить умудряются!
Но Гулла быстро забывает про неприятный взгляд, торопится, про себя подумав, что не зря она ведуний не любит, не зря – есть в них что-то неприятное.
И кружатся дни, проходит почти лунный месяц прежде, чем Гулла выдыхает – прошло уже всё! Дочь её прежняя, да, прежняя, поздоровела, подкрепилась, и тревога её оставила. Задумчивее стала, но так то лучше даже – замуж ей пора, хватит.
Не говорят они больше об утбурде, не говорят о страшном, неприятном, пока, впрочем не сказала о нём сама Агнета.
В хлеву дело было. Агнета с матерью пошла, помочь да перехватить – так быстрее вдвоём-то, в четыре руки. Мать с ней разговор начала, да всё тот, о котором Агнета уже и раздражаться не могла.
– И всё же посмотрела бы ты, дочка, на Берна. Кузнец! Всегда при мясе будешь и бульоне!
– мама! – возмущается Агнета, – ну что ты? Он ещё не смотрит на меня..
– Смотрит, просто так, чтоб не заметила, – смеётся Гулла, – а мне виднее со стороны. Он и добр. Старше, правда, но то ничего – уже состоялся. А хозяйки при нём нет.
– Так как же я…– теряется Агнета, краснеет, – сама же знаешь. И про ту ночь, и про утбурда.
– так прошло всё, – возражает мать, – не ты первая, не ты последняя, и потом, не было никакого утбурда. Был твой дух печальный. А больше и ничего. А теперь ты успокоилась, похорошела снова, так попытай счастья, чего же нам с тобой держаться одной тяжестью? Ветра замели уже и следы мои на ту полянку. А из наших никто и не помнит. А если и ткнут его, так что же? Мы не те чужаки, что всё грехом меряют да предлагают каяться. Мы за свои поступки отвечаем и живём так, как нам наши боги завещали.
Молчит Агнета, размышляет, руки сами собою трудятся, к делу-то она всё же привычная, а ум далеко-далеко.
– Да мне и показаться-то перед ним не в чем, – подумав, решается Агнета. – сама же знаешь, все платья мои уже износились да штопаны. А новых мы так и не пошили, не до того было. Нарядов не стало.
Что правда, то правда. Агнета и на танцы с той ночи не ходила, и к кострам не являлась, сделалась задумчивой, да всё подле матери, в доме сидела. Это Гуллу радовало, но платья, как верно заметила Агнета, стали некрасивы да устарели, а то и обветшали – в суровых краях ткань не щадится.
– Ты про то не думай, – решает Гулла, она уже прикидывает уме как бы половчее выгадать на ткань. У сыновей можно попросить – по несколько монет, но должны дать. Агнета же им сестра! И вообще… мать надо уважать.
Не замечает Гулла, погрузившись в размышления бытовые, что замерла её дочь, да глядит перед собою, глаза расширив, в ужасе бледна.
Не знает Гулла, что видит перед собою Агнета, что только ей дано видеть как по полу, в хлеву, взявшись из ниоткуда, ползёт серый младенец – на локте одном и колене, спутанный в полотенце белое, как в мешок.
Нет, петь он не мог бы, но Агнета ясно слышит его голос. И ужас всё острее прошивает её тело куда более умело, чем любая игла:
– Матушка моя, в этом хлеву
Слезы не лей, не лей.
Я пеленку дам свою,
танцуй же в ней,
В ней…(*)
Не слышит Гулла ни песни, ни ужасного стука сердца дочери своей, не слышит, как ползёт серое тельце. Размышляет вслух:
– А ещё можно попросить у сестры твоей тот гребень. Он твои волосы… – осекается мать, нет восторга на её речи, оборачивается. Бледна-бледна, стеною словно стоит Агнета, замерла. – Дочь?
Не слышит Агнета слов матери. Слышит только ужасную песню:
– Матушка моя, в этом хлеву,
Слезы не лей, не лей…
И видит только одно тельце. Страшное. Нечеловеческое, ползущее к ней.
– Дочь! – перепуганная Гулла переворачивает ведро с молоком, но сейчас не до этого. Она рывком разворачивает к себе Агнету, смотрит в её стеклянные глаза, встряхивает.
В глазах Агнеты нет осознания, она не узнает своей матери, но от резкой встряски рот её распахивается и в следующее мгновение хлев оскверняет ужасный, нечеловеческий крик.
***
– Помоги, помоги Бенгта, – Гулла, совершенно поседев за последнюю недели, когда Агнета сошла с ума на пустом месте, когда её будущее уже казалось предрешенным и
