она, пугливая. Людей боится. Ране я на людном кордоне служил, да вот из-за нее
перевелся сюда, в самый глушняк. Тут потише. Прохожие люди ее не беспокоят.
— С чего же это она? — спросил Коля.
— Да-а... — сказал, не расслышав вопроса, лесник, — была девочка звонкая. Бывало, как побежит в лес по грибы —
никаких тебе малиновок не надо! Как пришли фашисты, мы с ними, понятно, бились здесь, в своем лесу. Партизанили.
Маша, понятно, при мне: куда ей деваться. Побегла она как-то на Покров в соседнее село, а вернулась уже не в себе.
Вся черная, заикается, ко мне жмется. А там, видишь, какое дело: фашисты при ней человека повесили. Значит, не все
детский глаз видеть может. Не все! Не выдержала. С тех пор так и пошло: от людей хоронится, как зверек какой-нибудь
лесной. Так что вы не обижайтесь, ежели я неласково вас встретил. Все опасаюсь, как бы ей хуже от людей не было.
Но, замечаю, теперь ей полегче. Ежели с ней тихо, ласково, она уже не боится.
Лесник обернулся к печке, сказал:
— Маша! А Маша! Ты выйди. Это люди хорошие. Они с добром к нам приехали.
— Здравствуйте, — прошептала из-за занавески девочка.
— Здравствуй, Маша, — ответила Анфиса. — Слезай, иди к нам. Будем чай пить вместе. У меня гостинцы для тебя
есть.
— Я босая, — ответила девочка.
— Ну что ж, что босая? Я тоже разуться могу.
Девочка шире раздвинула занавеску и долго смотрела на Анфису.
— Вы ее больше не кличьте, — сказал лесник, — а то опять напугается. Она, может, сама придет.
Девочка действительно слезла с печки, подошла к столу, долго смотрела на Анфису жадными глазами, потом
подошла к ней, тронула пальцем часики на руке у Анфисы и сказала:
— Там старичок сидит. Чего-то весь день пилит и пилит. Только ваш старичок махонький, а наш большой.
— Какой — ваш?
— А вон тот! — Девочка показала на старые ходики. — Наш старичок кузнец. Он ножик кует. Как выкует — всех
зарежет.
— Ты брось, дурочка, выдумывать! — строго сказал лесник. — Ни к чему это все!
Губы у девочки задрожали. Она с испугом посмотрела на отца, закрыла лицо ладонями и заплакала. Анфиса
притянула девочку к себе, погладила ее плечи, растрепанные косицы. Девочка уткнулась горячим мокрым лицом в
грудь Анфисы и все плакала, никак не могла остановиться.
— Ну чего ты? — сказала Анфиса. — Он совсем не ножик кует, а стучит молотком, мастерит себе сапоги на зиму. Он
добрый дед, глухой. Зачем же его обижать!
Девочка перестала плакать, судорожно вздохнула, искоса посмотрела на Анфису и еще теснее прижалась к ней.
— Отошла, — сказал лесник. — А со мной бы — нипочем. Вот беда!
— Лаской ее можно вылечить, — заметил Коля.
— Оно, конечно, так. Да на ласку, милый человек, времени много нужно. А где его взять? Я целый день в лесу, а она
тут одна. Вот и выдумывает бог знает что.
— Я за ней дня через три приеду, — сказала Анфиса. — Возьму ее на время в лесничество. Может быть, там у нее
все и пройдет... Поедешь со мной, Маша?
— Поеду, — едва слышно ответила девочка и еще крепче прижалась к Анфисе, к ее платью, от которого дивно пахло
не то травами, не то цветами.
— Да... — сказал лесник. — Незнамо как и благодарить. Женское сердце — оно все одолеет. Это уж истинно!
Дождь прошел только к ночи. Туча ушла куда- то за леса. Низко, касаясь верхушек деревьев, взошла луна. Свет ее
блестел в лужах.
Лесник запряг лошадь, навалил на телегу сухого сена.
Анфиса задремала в телеге от усталости. Изредка она открывала глаза и видела все то же: лес и лес и блеск
лунного света на дуге. Она слышала обрывки разговоров Коли и Жени, снова начинала дремать, и ей казалось, что
этому лесу не будет конца.
СТАРЫЕ СЕРЬГИ
Леонтьев сговорился в городке с веснушчатым шофером, что тот доставит на машине его вещи в лесничество, к
Петру Максимовичу, а сам пошел пешком.
Леонтьев ожидал, что шофер удивится этому, но шофер отнесся к решению Леонтьева совершенно равнодушно.
Это почему-то удивило и даже немного обидело Леонтьева. Так они и расстались, условившись завтра встретиться в
лесничестве.
Освободившись от вещей, Леонтьев прошел через городок к реке. На наплавном мосту человек в гимнастерке с
медалями за Сталинград и Берлин удил рыбу. Он покосился на Леонтьева и спросил:
— Огонька нету? Я свой коробок подмочил.
Леонтьев дал ему закурить и присел рядом на бревно. Когда позади проезжала телега, Леонтьева встряхивало.
В темной струящейся воде что-то поблескивало.
— Головли, — сказал человек с медалями. — Нету клёва. Шут их разберет, какая им насадка нужна! Подойдут,
понюхают и уйдут.
— Хорошо здесь у вас!
— Да, — согласился человек с медалями. — Это точно, хорошо... Далеко идете?
— В лесничество.
— Ну и развернулись там наши ученые! — с гордостью сказал человек с медалями. — Леса сажают по всей округе.
Да как? Через двадцать лет тут будет рай сущий. Это точно!
Он наклонился, схватил воткнутое между бревнами удилище и резко подсёк. Леска натянулась и быстро пошла к
берегу.
— Шалишь! — сказал человек с медалями и потащил из воды бьющуюся серебряную рыбу.
Он ловко выбросил ее на настил моста. Рыба запрыгала, сверкая на солнце.
Женщина, ехавшая в телеге, остановила лошадь, сказала:
— Вот тебе, голубчик, и добыча. Хочешь меняться?
— На что?
— Сметанка у меня есть.
— Езжай! — сказал человек. — Привыкли меняться. Может, еще и кобылу выменяешь.
— Что ты! — ответила женщина. — Шутишь как несообразно. Кобыла колхозная. А мне ушицы охота попробовать. Я
ее очень обожаю.
Женщина задергала вожжами и проехала. Леонтьев попрощался с человеком с медалями и пошел дальше.
Кончался август. В лугах облепляла лицо паутина, но летали те же бабочки, что и весной: крапивницы и лимонницы.
Леса по горизонту терялись в сухом розовом тумане. В ощущении простора, раскинутого во все концы земли, было
что-то и праздничное и грустное, как в коротком возвращении детства.
Леонтьев прошел мимо поемного озерца, заросшего по берегам шиповником, нарвал оранжевых ягод и попробовал.
Их сухая сладковатая мякоть ему очень понравилась.
За лугом пошли новые лесные посадки. Леонтьев остановился и засвистел: тысячи молодых сосенок зеленели в
бороздах, поросших кипреем.
Вскоре начался нетронутый лес. Леонтьев лег на землю около молодой сосны. Рядом с ним под черным осиновым
листком прятался клейкий маслюк. К нему прилипла какая-то зеленая мушка и тонко жужжала, пытаясь освободиться.
На травинку села лимонница, сложила молитвенно крылышки и уснула. От земли потягивало теплом. Леонтьев не
заметил, как задремал.
Сквозь дремоту он думал о своей книге. Удалось ли ему передать в ней очарование этих просторов, весен, зим,
полей, лесов? Кажется, удалось. Но, должно быть, нелегко будет читать эту книгу. Человек стал слишком тороплив, а
такие книги надо читать медленно, стараясь увидеть внутренним взором все, что там написано.
...Он очнулся от ощущения, что на него кто-то смотрит.
На дороге стояла девочка лет десяти, русоволосая, немного растрепанная. Косицы ее были завязаны зелеными
тесемками. В руке она держала кошелку с грибами.
— Тебя как звать? — спросил Леонтьев. — Феней?
— Нет. Я Настя. Я по грибы ходила. А вы зачем на солнце спите? Голову нажжете.
— Ты откуда?
— Из лесничества. А почему вы меня Феней назвали?
— Похожа ты на Феню. Потому и назвал.
— А откуда вы ее знаете, Феню?
— Знаю.
— Вот и неправда! — засмеялась девочка. — Она «сахар» сказать не может. Говорит «шахар». И вовсе на меня не
похожа.
— Да ну! — удивился Леонтьев. — Значит, это не та Феня.
— Одна у нас Феня. У нее нос рыжий. От веснушек.
— Ну, пойдем, — сказал Леонтьев и поднялся. — Мне тоже в лесничество. Далеко еще идти?
— Часа два, — ответила Настя. — Я быстро хожу.
И она проворно двинулась по дороге, перебирая маленькими загорелыми ногами и немного наклонившись набок,
чтобы легче было тащить тяжелую кошелку с грибами.
— У нас в лесничестве теперь новая девочка живет, — сказала Настя. — Маша, лесникова дочка. Она с отцом жила
на кордоне. А ему трудно. Она больная, Маша. Будто немного безумная. Тут приехала из Москвы одна молодая
тетенька и забрала ее к себе в лесничество.
— Зачем?
Чтобы, значит, вылечить ее.
— Ну и как?
Ничего. Полегчало. Маша с нами теперь даже играет. А ране, бывало, как увидит кого из нас, так и бежит, бежит —
не догонишь.
А кто же эта молодая тетенька?
— Артистка! — ответила с гордостью Настя. — Я вырасту, тоже пойду в артистки. Плясать буду.
«Анфиса! — подумал Леонтьев. — Конечно, она».
Вышли на порубку. Сосны были спилены высоко, на уровне человеческой груди. Местами завалы из стволов и
высохших веток с рыжей хвоей казались непроходимыми. Из земли уже пробивалась березовая поросль.
Но во многих местах ветки и сушняк уже были убраны в большие кучи, а пни спилены под корень. В этих местах
порубка уже не производила впечатления сплошного бурелома и хаоса.
— Это здесь фашисты лес валили, — сказала девочка. — Хотели наших остановить. Смотри, чего наломали. А
нынче все это прибирают, и тут новый лес посадят из какого-то дерева — я забыла, как его зовут. Оно духовитое. И мы
тоже лес сажаем.
— Кто это — мы?
— Ребята. Мы старших иногда обгоняем.
Девочка шла все быстрее. Леонтьев за ней не поспевал. Да ему и не хотелось торопиться.
— Ты беги, — предложил он девочке. — Дорога прямая, я сам пойду.
— Ладно. А то мне поскорее надо.
Она кивнула Леонтьеву и уже через минуту была далеко, а потом и совсем исчезла за густой порослью.
Леонтьев остановился. Среди поваленных сосновых стволов лежал на боку заржавленный танк с запыленным
фашистским крестом на башне.
Леонтьев подошел к нему. Башня была открыта. Из нее пахнуло нагретым воздухом. Серая ящерица, заметив
Леонтьева, быстро побежала по броне и юркнула внутрь танка. Там было пусто. Виднелись острые зубцы
развороченного взрывом металла.
Со свойственным ему любопытством Леонтьев пошарил вокруг танка, поискал, но ничего не нашел, кроме
втоптанной в землю кожаной рукавицы. Леонтьев хотел поднять ее, но сквозь рваную рукавицу пророс подорожник, и
ее можно было оторвать от земли только вместе с ним. Леонтьев пожалел подорожник и не тронул рукавицу.
Он потрогал на танке выбоины от осколков, усмехнулся, подумал, что вот этот сеятель смерти стал игрушкой для
наших деревенских ребят и что никакие танки и бомбы не остановят движения нашей жизни. Никогда, ни при каких
обстоятельствах.
Он пошел дальше. День был на исходе. Мошкара толклась в теплом воздухе. На землю спускалась предвечерняя
дымка.
Вдали на дороге показались люди. Они шли навстречу Леонтьеву. Он остановился, пригляделся. Шли двое: мужчина
и женщина. Кажется, это были Анфиса и Коля. Леонтьев замахал рукой, крикнул:
— Эге-гей!
Ему ответил голос Анфисы. Она и Коля уже бежали ему навстречу. Леонтьев остановился, засмеялся, и в уголках
его прищуренных глаз заблестели слезинки.
— Черт знает что! — сказал он, когда они подбежали к нему. — Я сделался чувствительным, как старая дева. Стыд и
срам!
Он расцеловался с Анфисой и Колей и, смеясь, потряс Колю за плечи.
Анфиса выбранила его за то, что он ничего не написал, и если бы Настя не прибежала в лесничество полчаса
назад, то они бы его и не встретили.
Они сели на песчаный бугорок около дороги и никак не могли наговориться. Оказалось, что надо сейчас же
рассказать друг другу
