набережной. Ему захотелось пройтись. Он
кивнул шоферу, и машина осторожно двинулась следом за ним.
Шофер поглядывал на старого профессора и усмехался: тот, по мнению шофера, был чудак. Сев в машину, по
дороге в Кремль он сразу же начал возмущаться духотой, опустил окна и устроил сквозняк. На него не произвели
никакого впечатления ни две махровые гвоздики в стеклянной колбочке, прикрепленной около дверцы, ни
электрическая зажигалка, хотя профессор заметно нервничал и выкурил по пути в Кремль две папиросы.
Шофер был обижен. Машиной восхищались все, а этот старик только фыркал, будто его везут на трясучей
таратайке. Поэтому, подумав, шофер сказал:
— Эта машина легкая, послушная, не то что какой-нибудь муровый «бьюик».
— А что такое этот ваш «бьюик»? — сердито спросил Петр Максимович.
Шофер усмехнулся:
— Такая марка.
— Все эти марки одинаковы, — проворчал профессор. — Отравляют воздух. И портят людям нервы.
Шофер живо обернулся. Машина стояла перед закрытым светофором.
— Против этого я не возражаю, — сказал шофер. — Я сам любитель свежего воздуха. У меня на родине, в
Калужской области, места привольные. Только так рассуждать, как вы, не совсем, по-моему, правильно.
— Это почему же?
— А потому, что если вы пожелаете, то я вас через два часа в эти места доставлю на своей машине. Съедем с
шоссе, поставим машину под березу, вы дверцу откроете и — пожалуйста! — собирайте землянику под самыми
колесами. Удобство! А поездом будете семь часов ехать. Да еще с пересадкой.
Профессор издал звук, похожий на легкий смешок, но промолчал. Шофер, не дождавшись ответа, с места рванул
машину под открытый светофор. Презрительно прищурившись, он домчал ее до Кремля. Там он ловко остановил
машину почти с полного хода, зашуршав новыми шинами.
Пока профессор находился в Кремле, шофер успокоился и даже вздремнул. А сейчас он, сидя в машине, смотрел,
так же как и профессор, на сероватую мглу, что опускалась к вечеру на город, на вереницы белых огней, на речные
трамваи, подгонявшие к гранитным берегам гладкие волны, на далекую зелень Ленинских гор и разноцветные фонари
троллейбусов, проносившихся по длинному мосту. Окна в машине были опущены, и постепенно в нее начал проникать
запах зацветающих лип.
— Хорошо!.. — вздохнул шофер.
Ему захотелось, чтобы профессор постоял на набережной подольше. Но профессор взглянул на часы, торопливо
сел в машину и приказал ехать в театральную студию.
В студию так в студию! Шоферу это было безразлично. Но все-таки странно: какое отношение мог иметь этот ученый
старик к театру?
Когда машина въехала во двор студии, навстречу ей бросилась девушка в разлетающемся от ветра платье. Волосы
ее отливали медью. Она открыла дверцу, помогла профессору выйти, и они расцеловались.
Шофер поглядел им вслед, сдвинул на глаза кепку, почесал затылок, тихонько пропел:
— «Когда б имел златые горы и реки, полные вина, все отдал бы за эти взоры, за эти милые глаза...»
Только после этого он неохотно выехал со двора.
- Ну, как в Кремле? — взволнованно спросила Анфиса.
— Превосходно! В общем, вашему Коле хватит работы на всю жизнь.
Анфиса засмеялась.
— Вы рады?
— Какое там рад! — ответил Петр Максимович. — Я не рад — я счастлив.
В вестибюле студии Петра Максимовича ждал режиссер — высокий, седой, с учтивыми движениями. Он провел
Петра Максимовича к себе в кабинет, усадил за круглый столик, где стояли вазы с пирожными и мандаринами, и
попросил подать чай.
— Я чрезвычайно рад такому счастливому случаю, — сказал режиссер. — От одной из наших учениц я узнал, что вы
в Москве по важным делам, но все же осмелился вас побеспокоить.
— Какое же беспокойство! — возразил Петр Максимович. — Одно удовольствие. Я без молодежи жить, знаете,
совсем не могу.
— Да-а? — спросил режиссер и сделал восхищенные глаза. — Это замечательно! Я побаивался, что вас удивит
наша просьба. Слыханное ли дело: известный лесовод, крупнейший знаток этого дела в нашей стране... — Петр
Максимович заерзал на кресле, — простите, но я говорю совершенно откровенно... ученый большого плана приезжает
к нам, чтобы побеседовать с театральной молодежью о лесных делах. Я не знаю, сообщили ли вам, что мы работаем
над чеховским «Дядей Ваней»?
Петр Максимович кивнул.
— Образ доктора Астрова, с его любовью к лесу, с его идеей облагораживающего влияния леса на психику
человека, требует знакомства актеров, занятых в этом спектакле, со всем комплексом лесоводческих вопросов. Таков
наш метод воспитания актера.
В это время Тата Базилевич внесла на подносе два стакана чаю. Петр Максимович взглянул на нее и удивился: что
за глаза у этой девушки! Они были полны такого заразительного веселья, что Петр Максимович заулыбался. Легкое его
раздражение на высокопарного режиссера сразу прошло. Тата, поставив поднос, слегка поклонилась, покраснела и
выскользнула из кабинета.
— У меня прекрасная молодежь, — сказал режиссер таким тоном, будто все эти юноши и девушки были в некоторой
мере его собственностью.
— Вижу, вижу, — пробормотал Петр Максимович. — Радуюсь.
Петр Максимович с наслаждением выпил стакан чаю.
Из открытого окна в его разгоряченное лицо подувал вечерний ласковый ветерок. Да, жизнь, в общем, хороша! Это
бесспорно.
Петра Максимовича провели в длинный сумрачный зал. Он поднялся на сцену. Студийцы дружно встали. Петр
Максимович замахал на них руками, подошел к краю сцены и начал говорить.
— Прежде всего, — сказал он, — я бы хотел познакомиться с тем юношей, который будет играть доктора Астрова.
Во втором ряду встал смущенный молодой человек.
— Вы бывали в наших лесах? — спросил его Петр Максимович.
— Да, — ответил юноша; звали его Женей Горбачевым. — Но, конечно, мало.
— Так вот, — сказал Петр Максимович, — я могу вам помочь, чтобы вы провели хотя бы два месяца в настоящем
заповедном лесу.
Юноша вспыхнул, заулыбался.
— А как же мы? — испуганным шепотом, но так, что было слышно во всем зале, спросила Тата.
— Я думаю, что вам всем было бы полезно провести некоторое время в этих лесах. Но об этом мы поговорим потом.
Пока же я только могу сказать, что тот юноша, который будет играть доктора Астрова, должен быть его достойным
потомком. Он должен любить леса и хорошо понимать их значение в нашей жизни. Поэтому я собираюсь сказать вам и
ему несколько слов о лесе как о мощном хозяйственном, биологическом и эстетическом факторе. Начну с последнего...
Чехов устами доктора Астрова выразил одну из своих совершенно удивительных по меткости мыслей о том, что
леса учат человека понимать прекрасное. В лесах с наибольшей выразительностью предстают перед нами величавая
красота и могущество природы, усиленные некоторой дымкой таинственности. Это сообщает им особую прелесть.
Помните пушкинское: «лесов таинственная сень»? Я не могу умолчать о том, что в глубине наших лесов создавались
подлинные жемчужины нашей поэзии, хотя бы такие, как «Подруга дней моих суровых...» или «Роняет лес багряный
свой убор...». Извините, что цитирую только Пушкина: стихи позднейших поэтов с такой ясностью не удержались у
меня в памяти.
Леса являются величайшими источниками вдохновения и здоровья. Это исполинские лаборатории. Они
вырабатывают кислород и улавливают ядовитые газы и пыль. Представьте себе, что на леса обрушился пыльный
ураган. Уже в километре от опушки вы будете ощущать его лишь как потоки чистого и свежего ветра. Каждый из вас,
конечно, помнит воздух после грозы. Он душист, свеж, полон озона. Так вот, в лесах как бы бушует невидимая и
неслышная вечная гроза и расточает по земле потоки озонированного воздуха.
Не знаю, слышали ли вы, что в больших городах в кубическом метре воздуха находится около сорока тысяч разных
бактерий, а в лесах в каждом кубическом метре их всего двести — триста, а то и меньше. Там вы дышите воздухом,
который в двести раз чище и здоровее воздуха городов. Он целебен, он удлиняет жизнь, он повышает нашу жизненную
силу, и, наконец, он превращает механический, а подчас и затруднительный для нас процесс дыхания в наслаждение.
Кто испытал это на себе, кто знает, как дышится в прогретых солнцем сосновых лесах, тот вспомнит, конечно,
удивительное состояние как бы безотчетной радости и силы, охватывающее нас, как только мы попадаем в леса из
душных городских домов.
Но главное не в этом. Лес — это самый верный наш помощник в борьбе за урожай. У меня мало времени, чтобы
рассказать со всей полнотой о том, в какой огромной мере лес способствует повышению урожаев. Он хранит
почвенную влагу, смягчает климат, останавливает сухие и жаркие ветры, преграждает своими зелеными плотинами
путь сыпучим пескам — лазутчикам пустыни. Он является конденсатором влаги: росы, тумана, инея. Из лесных болот
берут начало реки. И наконец, грунтовые воды в лесах и вблизи лесов стоят гораздо выше, чем в безлесных областях.
Места, где уничтожен лес, подвергаются жестоким размывам от талых вод и дождей. Довольно тонкий, как вы,
конечно, знаете, слой плодородной земли зачастую смывается начисто, и реки уносят его в море. А то, что пощадили
дожди, потом развевается ветром. Иногда ураганы поднимают на воздух целые материки плодородной почвы и уносят
ее за тысячи километров. Это так называемые пыльные, или черные, бури.
Невозможно перечислить все бедствия, какие несет истребление лесов. Если бы вы знали о них, то у вас, должно
быть, не поднялась бы рука даже на то, чтобы сломать для букета ветку цветущей липы.
В тех местах, где уничтожены леса, земля заболевает бесплодием и сухими язвами оврагов. Нет ничего
безотраднее, чем зрелище пересыхающих грязных рек, порубок, гарей, всех этих пустошей, вызванных к жизни
невежеством, нерадивостью и жадностью человека — теми его отталкивающими качествами, привитыми старым
обществом, с которыми мы жестоко боремся и успешно их преодолеваем.
Напомню вам пророческие слова о роли лесов, сказанные Энгельсом: «Людям, которые в Месопотамии, Греции, в
Малой Азии и в других местах выкорчевывали леса, чтобы добыть таким путем пахотную землю, и не снилось, что они
этим положили начало нынешнему запустению этих стран, лишив их, вместе с лесами, центров скопления
и сохранения влаги».
— ...Сегодня я был в Кремле, — сказал, помолчав, Петр Максимович. — Там обсуждались работы по
восстановлению лесов после войны. Во время войны у нас погибли леса на площади почти в двадцать миллионов
гектаров. В одной только Белоруссии гитлеровцы сожгли, вырубили и обратили в пустыри пятьсот тысяч гектаров леса.
В первую очередь фашисты уничтожили превосходные леса, созданные трудами человека, посадки лиственницы на
Смоленщине и дубравы Украины. В Орловской области они вырубили все рощи, воспетые нашим Тургеневым.
Нам нужно сажать леса не только для восстановления природных сил земли, но и для нашего хозяйства. Нам нужно
много древесины. В нашем народном хозяйстве существует не менее пяти тысяч способов ее применения. Поэтому мы
и работаем сейчас над разведением быстрорастущих лесов и над тем, чтобы ускорить рост и улучшить качество наших
привычных деревьев: сосны, осины, тополя. Я уверен, что знаменитая проблема «преодоления времени», иначе говоря
— ускорения роста
