очень много важного, но на это не хватит не то что часов, но целых дней, и потому все разговоры
придется пока отложить на ближайшее будущее.
Солнце уже село за порубкой. Оно обрушило на землю столько червонного золота, что все вокруг пылало.
— Пора идти, — сказал, вставая, Коля. — Тут кругом болота. Будет туман.
Они встали.
— Ну как, — спросил Леонтьев, — вы поженились?
Анфиса и Коля переглянулись, потом Анфиса строго посмотрела на Леонтьева и молча кивнула.
Тогда Леонтьев достал из кармана пиджака маленький потертый футляр и раскрыл его. В нем лежали две простые
на вид сережки. Но как только заходящее солнце бросило на них свой последний свет, в каждой серьге загорелась
яркая капля воды.
— Это что? — тихо спросила Анфиса.
— Помните те серьги, что Чайковский подарил девочке Фене?
— Ну да, конечно, помню, — еще тише сказала Анфиса.
— Это они. Нагните голову.
Анфиса молча наклонила голову, и Леонтьев осторожно вдел серьги в мочки ее маленьких, зардевшихся от
волнения ушей.
— Это вам, — сказал Леонтьев. — Не от меня. От Аграфены, от Марии Трофимовны. Потому что вы — одна из тех
простых русских женщин, ради которых стоит делать всякие чудесные вещи.
Анфиса опустила голову. Румянец сошел с ее щек. Она была очень бледна.
Потом она подняла на Леонтьева испуганные глаза, обняла его одной рукой за шею, другой рукой притянула к себе
Колю, крепко прижалась к их лицам своим горячим лицом, отвернулась и быстро пошла по дороге.
Леонтьев и Коля пошли за ней следом. Оба молчали. Коля взял Леонтьева за локоть и крепко его пожал.
— Ничего, — сказал Леонтьев. — Успокоится.
Сумерки густели, и в сумерках белело только платье Анфисы. Наконец Анфиса остановилась, подождала Леонтьева
и Колю, а когда они подошли, взяла их под руки, и они пошли рядом.
Вечерняя заря догорала на небе. Леонтьев думал, что вот прошел отрезок его жизни, и как будто на первый взгляд
ничего необыкновенного в ней не произошло.
Но на самом деле жизнь за это время так далеко ушла вперед, что трудно даже было все осмыслить и оценить. Он
чувствовал, что жизнь еще больше приблизилась к тем временам, ради которых работали тысячи его
соотечественников, ради которых жил и работал он сам.
«Может быть, золотой век уже рядом», — подумал Леонтьев.
Перед этим сознанием меркнет все — все тяготы, неурядицы, неудачи, ошибки. Наш путь правильно проложен на
карте. Это главное.
И как за вечерней зарей неизбежно придет утренняя, во всей своей ясности, в кристаллическом блеске Венеры, в
бодрости и тишине, так и за его жизнью, склонившейся за середину, придет жизнь молодежи: и Анфисы, и Коли, и
тысячи других девушек и юношей.
Ради них стоит работать, преодолевать и побеждать, чтобы оставить им в наследство эту любимую землю, великие
леса, этот чистейший воздух, богатые поля и города, талантливые книги, разумный, привлекательный труд — все, что
наполняет жизнь смыслом и радостью.
В их руки мы отдаем все свершения своей жизни, отдаем свое сердце. И наша самая высокая награда — в
сознании, что эти руки бережно пронесут все, чего мы добились, что выстрадали ради высокой справедливости,
пронесут к новым поколениям и к новым, счастливым временам.
https://ped-kopilka.ru/
******************
2.Константин Паустовский «Прощание с летом»
Несколько дней лил, не переставая, холодный дождь. В саду шумел мокрый ветер. В четыре часа дня мы уже
зажигали керосиновые лампы, и невольно казалось, что лето окончилось навсегда и земля уходит всё дальше и
дальше в глухие туманы, в неуютную темень и стужу.
Был конец ноября — самое грустное время в деревне. Кот спал весь день, свернувшись на старом кресле, и
вздрагивал во сне, когда тёмная вода хлестала в окна.
Дороги размыло. По реке несло желтоватую пену, похожую на сбитый белок. Последние птицы спрятались под
стрехи, и вот уже больше недели, как никто нас не навещал: ни дед Митрий, ни Ваня Малявин, ни лесничий.
Лучше всего было по вечерам. Мы затапливали печи. Шумел огонь, багровые отсветы дрожали на бревенчатых
стенах и на старой гравюре — портрете художника Брюллова. Откинувшись в кресле, он смотрел на нас и, казалось,
так же, как и мы, отложив книгу, думал о прочитанном и прислушивался к гудению дождя по тесовой крыше.
Ярко горели лампы, и всё пел и пел свою нехитрую песню медный самовар-инвалид. Как только его вносили в
комнату, в ней сразу становилось уютно — может быть, оттого, что стёкла запотевали и не было видно одинокой
берёзовой ветки, день и ночь стучавшей в окно.
После чая мы садились у печки и читали. В такие вечера приятнее всего было читать очень длинные и трогательные
романы Чарльза Диккенса или перелистывать тяжёлые тома журналов «Нива» и «Живописное обозрение» за старые
годы.
По ночам часто плакал во сне Фунтик — маленькая рыжая такса. Приходилось вставать и закутывать его тёплой
шерстяной тряпкой. Фунтик благодарил сквозь сон, осторожно лизал руку и, вздохнув, засыпал. Темнота шумела за
стенами плеском дождя и ударами ветра, и страшно было подумать о тех, кого, может быть, застигла эта ненастная
ночь в непроглядных лесах.
Однажды ночью я проснулся от странного ощущения. Мне показалось, что я оглох во сне. Я лежал с закрытыми
глазами, долго прислушивался и наконец понял, что я не оглох, а попросту за стенами дома наступила
необыкновенная тишина. Такую тишину называют «мёртвой». Умер дождь, умер ветер, умер шумливый, беспокойный
сад. Было только слышно, как посапывает во сне кот.
Я открыл глаза. Белый и ровный свет наполнял комнату. Я встал и подошёл к окну — за стёклами всё было снежно и
безмолвно. В туманном небе на головокружительной высоте стояла одинокая луна, и вокруг неё переливался
желтоватый круг.
Когда же выпал первый снег? Я подошёл к ходикам. Было так светло, что ясно чернели стрелки. Они показывали
два часа.
Я уснул в полночь. Значит, за два часа так необыкновенно изменилась земля, за два коротких часа поля, леса и
сады заворожила стужа.
Через окно я увидел, как большая серая птица села на ветку клёна в саду. Ветка закачалась, с неё посыпался снег.
Птица медленно поднялась и улетела, а снег всё сыпался, как стеклянный дождь, падающий с ёлки. Потом снова всё
стихло.
Проснулся Рувим. Он долго смотрел за окно, вздохнул и сказал:
— Первый снег очень к лицу земле.
Земля была нарядная, похожая на застенчивую невесту.
А утром всё хрустело вокруг: подмёрзшие дороги, листья на крыльце, чёрные стебли крапивы, торчавшие из-под
снега.
К чаю приплёлся в гости дед Митрий и поздравил с первопутком.
— Вот и умылась земля, — сказал он, — снеговой водой из серебряного корыта.
— Откуда ты это взял, Митрий, такие слова? — спросил Рувим.
— А нешто не верно? — усмехнулся дед. — Моя мать, покойница, рассказывала, что в стародавние годы красавицы
умывались первым снегом из серебряного кувшина и потому никогда не вяла их красота. Было это ещё до царя Петра,
милок, когда по здешним лесам разбойники купцов разоряли.
Трудно было оставаться дома в первый зимний день. Мы ушли на лесные озёра, дед проводил нас до опушки. Ему
тоже хотелось побывать на озёрах, но «не пущала ломота в костях».
В лесах было торжественно, светло и тихо.
День как будто дремал. С пасмурного высокого неба изредка падали одинокие снежинки. Мы осторожно дышали на
них, и они превращались в чистые капли воды, потом мутнели, смерзались и скатывались на землю, как бисер.
Мы бродили по лесам до сумерек, обошли знакомые места. Стаи снегирей сидели, нахохлившись, на засыпанных
снегом рябинах.
Мы сорвали несколько гроздей схваченной морозом красной рябины — это была последняя память о лете, об осени.
На маленьком озере — оно называлось Лариным прудом — всегда плавало много ряски. Сейчас вода в озере была
очень чёрная, прозрачная — вся ряска к зиме опустилась на дно.
У берегов наросла стеклянная полоска льда. Лёд был такой прозрачный, что даже вблизи его было трудно заметить.
Я увидел в воде у берега стаю плотиц и бросил в них маленький камень. Камень упал на лёд, зазвенел, плотицы,
блеснув чешуёй, метнулись в глубину, а на льду остался белый зернистый след от удара. Только поэтому мы и
догадались, что у берега уже образовался слой льда. Мы обламывали руками отдельные льдинки. Они хрустели и
оставляли на пальцах смешанный запах снега и брусники.
Кое-где на полянах перелетали и жалобно попискивали птицы, небо над головой было очень светлое, белое, а к
горизонту оно густело, и цвет его напоминал свинец, оттуда шли медленные, снеговые тучи.
В лесах становилось всё сумрачнее, всё тише, и наконец пошёл густой снег. Он таял в чёрной воде озера, щекотал
лицо, порошил серым дымом леса.
Зима начала хозяйничать над землёй, но мы знали, что под рыхлым снегом, если разгрести его руками, еще можно
найти свежие лесные цветы, знали, что в печах всегда будет трещать огонь, что с нами остались зимовать синицы, и
зима показалась нам такой же прекрасной, как лето.
https://ped-kopilka.ru/
**********
Материалы из Сети подготовил Вл.Назаров
Нефтеюганск
23 августа 2025 года.
