Златовратская, а никакая не Калиткина, с побелевшими губами старательно и четко проговорила девочка. - Перечить сучка? Мне?- Женщина поднялась со стола и надвинулась на Наташу. - Я Златовратская…- упрямо повторила испуганная девочка и отступила назад, наступая на ботиночки брата. - Ну, тогда я товарищ Крупская!- всхрапнула Любовь Николаевна и шишковатым, словно обрубок бревна, коленом, коротко и резко ударила Наташу под ребра. Надвое сложившуюся фигурку девчушки отбросило к стене, словно легкую тряпичную куклу. Борис затравленно взглянул на женщину, стоявшую перед ним, и вскинулся было к сестре, но короткое – Стоять Зорька! Шаг сделаешь, и тебя рядом с ней положу…- словно парализовало мальчишку и он, шмыгнув покрасневшим носом и опустив глаза, остался стоять в мало-помалу восстановившейся шеренге, несмотря на доносившиеся за его спиной стоны сестры… - Ну что, вы**ядки, продолжим? А то боюсь, мы так к ужину не поспеем.…Вернее сказать, вы не поспеете… Огромная фигура женщины колыхнулась смехом, и она вновь направилась к своему столу, по пути нагнулась и, взлохматив холку встрепенувшейся псине, проговорила ласково. – Отдыхай. Отдыхай Мальчик… …- Островская Светлана… …В тот день, группа вновь прибывших детей к ужину не успела. Больше месяца близнецы, с десятками разных по возрасту детишек, провели в стенах Даниловского монастыря, ожидая распределения в один из многочисленных детских домов особого режима. Лопатами разбивали снежные отвалы и методично обсыпали сугробы темной золой и шлаком, что бы снег быстрее таял. Вскапывали газоны перед памятником Ленину, и грядки небольшого собственного огородика, устроенного Любовью Николаевной, на солнцепеке, позади собора (любила товарищ, старший преподаватель свежую зелень). Копали могилы. С могилами приходилось особенно тяжко: глинистая почва, пропитанная талой водой, копалась необычайно трудно, прилипала к лопатам, чавкала под детскими ногами и скользила, словно разбухшее мыло… Обычно товарищ Терещенко на рытье одной могилы ставила четверых детей в возрасте до десяти лет, но бывали случаи, когда в виде наказания за малейшую детскую шалость, она оставляла проштрафившегося ребенка, один на один с ямой, где, как правило, он и оказывался первым и вечным ее «обитателем». …Там, за высокими стенами монастыря, бурлила жизнь, шумели тополя, сигналили проезжающие мимо автомашины, взмывали в густую акварель летнего неба аэропланы с красными полотнищами и портретами Вождя Всех Народов, пахло свежеиспеченными пирожками с повидлом, а здесь прочно и надежно поселился страх, голод и детское горе. Тягучий словно патока горячий воздух бесцветными волнами колебался над раскаленными крышами и церковными куполами. Отчетливо пахло мочой, карболкой, давно нестиранной детской одеждой и смертью. Лето 1939 года выдалось довольно жарким, но сквозь толстые кирпичные стены монастырских храмов, где располагались спальные корпуса, лазарет и столовая, тепло не проникало и на расписанной фресками штукатурке явственно проглядывали пятна сырости и грибка… …Лишь к концу июля Наташа пошла на поправку. Поломанные ребра срослись и тяжелый, лающий кашель, ломающий надвое ее тщедушную фигурку, мало-помалу прошел. Девочка наконец-то начала выходить во двор, радуясь солнышку, коротким встречам с братишкой, и пораженно вслушиваясь в трескотню то ли кузнечика, то ли сверчка, раздающуюся откуда-то сверху. Оттуда, где почти у самой луковицы проржавевшего купола, на еле заметном бордюрчике, каким-то чудом умудрилась вырасти, вцепиться корнями в трухлявый кирпич, корявая березка. «Пел сверчок про ручеек, Пел про радугу, цветок, Про кукушку, про весну, И далекую страну. Пел про солнце, и подсолнух, Про кораблик, и про волны. Летний дождик и грозу, Мотылька и стрекозу, Пел про звезды и луну, И потом только уснул». Процарапала Наташа гвоздем на стене свои первые беспомощные пока еще стихи и с гордостью вслух читала их больным, «лежачим» детям, лежавшим на соседних нарах крепко сбитых из широких церковных дверей. Иногда, когда поблизости не было ужас наводящей на всех без исключения детей, старшего воспитателя, и особенно если музыка за стеной играла громче обычного, Борис приходил к лазарету и долго, долго упражнялся в танцах с элементами чечетки, доводя некоторые, довольно сложные па до совершенства. В такие минуты, Наташа, плотно зажмурив глаза, вспоминала отца. Он также как и Борис, частенько занимался степом. - …Ну что, Калиткина, никак поправилась?- искренне удивилась товарищ Терещенко, встретив однажды Наташу возле столовой, под вечер, где девочка дожидалась брата с ужина. - Ну, раз ходить можешь, значит поправилась. Ну а раз так, то не хера тебе задаром повышенную пайку получать. Завтра с подъемом, что бы как штык была в своем отряде на поверке.…С медиками я договорюсь,…Женщина отпустила на макушку девочки звонкий, болезненный щелбан и фальшиво насвистывая, прошла в здание столовой, бывшую монастырскую трапезную. Уже через минуту раздался мужеподобный ее голос, усиленный сводчатыми потолками трапезной: - Первая смена прием пищи закончить. Всем встать. Выходить строится на улицу. Попарно… …Несколько в стороне от всех монастырских построек, в тени двух высоких, сросшихся стволами лип, примостился небольшой, белого камня домик, с несуразно высоким каменным, крытым крыльцом перед ним. Напротив окон этого домика, в виде пятиконечной звезды красовалась клумба, густо усаженная разноцветными ирисами. В доме этом жил начальник Даниловского спецприемника. Ни звания этого человека, ни возраста, ни даже пола, дети врагов народа не знали, но ежедневно, после утренней и вечерней поверок строем проходили вдоль домика и громко, во весь голос кричали: - Здравия желаем товарищ начальник! Никто на крыльцо не выходил. Никто не смотрел во двор сквозь глухо зашторенные окна. И лишь иногда (словно доказывая, что товарищ начальник и в самом деле обитает в этом доме), вслед уходящим детям, с какой-то нездоровой издевкой, раздавалось громкое шипение граммофонной пластинки, и из черного, прибитого над крыльцом жестяного рупора, неслись сладостно – жалостливые слова песни, необычным способом выбивающие слезу у уставших и голодных малолетних арестантов. « Мне сегодня так больно, Слезы взор мой туманят. Эти слезы невольно, Я роняю в тиши. Сердце вдруг встрепенулось, Так тревожно забилось. Все былое проснулось. Если можешь, прости!» Женский голос, исполнявший этот романс, его тембр и задушевность, проникали в обнаженные, распахнутые малейшим проявлением доброты и тепла души детей, страшным, необъяснимым образом лишенных детства, проникали словно тихие, нежные слова их матерей. Чаще всего потерянных навсегда. Мой нежный друг, Часто слезы роняю. И с тоской я вспоминаю, Дни прошедшей любви. Я жду тебя, как прежде. Ну не будь таким жестоким. Мой нежный друг, Если можешь, прости!»… …Оттого-то, наверное, побои, крики и мат воспитателей, решетки на окнах и колючая проволока поверх монастырских стен, в душах детей вызывали меньшую боль и страдания, чем эта песня, и этот жаркий, сладкий аромат отцветающих ирисов. «Я пишу тебе снова, Видишь, капли на строчках. Все вокруг так сурово, Без тебя, без любви. Твои письма читаю, Не могу оторваться. И листки их целую, Если можешь, прости! Мой нежный друг, Часто слезы роняю. И с тоской я вспоминаю, Дни прошедшей любви. Я жду тебя, как прежде. Ну не будь таким жестоким. Мой нежный друг, Если можешь, прости!» …1 августа, 1939 года, Наташу и Бориса, вместе с еще двадцатью пятью воспитанниками, возрастом от пяти и до двенадцати лет, привезли на вокзал и, погрузив в вагоны, отправили в Федоровский детдом Кустанайской области, Казахской ССР… Она. …Зима выдалась какая-то до противности скромная и робкая. Даже если в ночь, она еще хоть как-то припорошит землю мелким невыразительным снежком, но уже ближе к полудню: глянь – снова оттепель. Все вокруг вновь мокрое и голое. Дороги между дачными участками, разбитые машинами, превратились в скользкое рыжее месиво. В глубоких колеях исходят мелкой рябью продолговатые лужи, студеные и мутные. С низких измученных небес беспрестанно сеет мелкая холодная изморось… Тоскливо. Сыро и зябко. Темень на промокшее и продрогшее Подмосковье опускалась рано и скоро. Еще лишь семь часов пополудни, а уже темно. Луна на небе практически не видна. Так, какой-то жалкий контур вырисовывается сквозь плотные тучи, одно название что луна… Мужик при такой погоде, обычно уходит в глухой беспросветный запой…В пьяном бессилии, в мутных слезах и обиде на весь свет он еще может хоть как-то противостоять серой и казалось бесконечной безнадеги. Но то мужик…Что уж тут говорить про одинокую, никому не нужную старуху, сукой-судьбой заброшенной в вымерший по случаю непогоды дачный серый неуютный поселок? Декабрь выдыхался, но, похоже, что и Златовратская выдохлась. Все реже и реже, чавкая по глине и проваливаясь в глубокие лужи, обходила она по периметру общего забора вокруг поселка, все чаще и чаше старалась она присесть на скамеечку, врытую под окном сторожки, нахохлившись и устало вздыхая, упакованная в несуразную свою телогреечку. А в ночь под новород, что-то совсем невмоготу стало старушке. Тоска необъяснимая овладела ею, да и за грудиной что-то саднит: то ли ребра, еще в Даниловке поломанные заныли, то ли еще какая-то напасть приключилось. Одним словом плохо… Набросила Наталья Сергеевна тяжелую, влажную цепь на ворота, замком тяжелым звенья замкнула да и плюнула на свой ежевечерний обход – в сторожку пошла. Кое-как растопила буржуйку, приоткрыла дверцу, что бы с кровати на огонь посматривать да и прилегла… А тишина вокруг необычайная. Это вам не Москва. Лес вокруг, да и тот притих…Ветки голые, мокрые, согнулись безвольно. Даром что дубы по большей мере вокруг, а и то устали – покоя зимнего ожидаючи. Бедолаги. Дрова в печке огнем облились, труба в колене покраснела, гудом в сердцах исходит.…А тут еще электричка далекая, колесами чуть слышно перестукивает…Сука! Вроде и тишина, а что-то вот напомнило старухе про поезд тот, арестантский, что в кустанайские степи ее с братом, с Бориской, из Москвы, из детства увозил.…Про тот вагон страшный вспомнила, что солдаты НКВД отчего-то столыпинским называли…
