Но мои размышления прервал Лой, стоящий прямо передо мной.
— Выпей, — он протянул мне стакан воды и обезболивающее. Заботится.
— Спасибо, — я мягко улыбнулась, принимая таблетку и воду. Боль постепенно отходила. Лой же продолжал стоять и сверлить меня своим пронзительным взглядом. Наконец он не выдержал и выпалил, что было для него, как человека неэмоционального несвойственно:
— Ну что? Что думаешь? — нетерпеливо, настолько, словно передо мной не семнадцатилетний взрослый парень, а ребенок, инфантильный, глупый ребенок.
— Не смей думать о нем плохо, — тут же вклинился Чужой в мои мысли.
Я вздохнула, собираясь с мыслями. Надо как-то его поддержать, наверное, ему сейчас одиноко.
— Я разделяю твою идею, — сказала я неожиданно даже для самой себя. — Пора бы… избавиться от фонящих голосов.
Он щелкнул пальцами.
— Да, ты права, ласточка, ты абсолютно права! Вот что… — он поумерил свое воодушевление, легка себя обуздывая. Лой нырнул рукой в карман джинс и достал оттуда ключ. Он протянул его мне. Я заметила, что его рука дрожит, дрожит сильно. Раньше не замечала такого за ним.
— Ты чего? — спросила, кивнув на его руку.
— А это так, ничего, просто… кхм… — он вложил мне в руку маленький ключ, еле ощутимый на руке. — Это дубликат ключа от подвала. Я, ну… Много времени там провожу. А еще, — он достал из джинс другой ключ, — это ключ от входной двери. Тоже дубликат. Заходи так часто, как сможешь.
Я приняла оба ключа, положив их в карманы толстовки.
— Нам следует распространить твой манифест, — я посмотрела в сторону все так же лежащего «Евангелия ярости». Пока не придумала новое название.
— Разумеется, — согласился Лой. Сейчас он звучит гораздо более мягко и по-доброму. Теперь мы по-настоящему сотрудничаем — вот что он имел в виду полгода назад, когда мы были в медпункте.
На самом деле, если убрать и его манифест, и его социальную отчужденность, то это всё выглядело даже романтично. Разве не мило, когда тебе дают в руки ключ от чего-то сокровенного, от темного уголка чужой души?.. Я улыбнулась самой себе, но Чужой меня одернул:
— Не о том думаешь.
Лой сел рядом со мной, положив на колени манифест. Мы сидели в темной гостиной и никто из нас не торопился включить керосинку. Холодно. Здесь холодно и даже немного душно, но головная боль постепенно проходит.
— Когда у тебя выступление? У тебя там важный сольный танец, ты говорила, — переводя тему сказал он.
— В пятницу, через неделю.
— Хорошо… — он кивнул сам себе. — Отлично. Ты… нам надо будет встретиться в среду.
— Я не смогу, у меня репетиция, — возразила я, но он перебил:
— Нет, сможешь, — он, взяв мои ладони в свои, такие же холодные и металлические, как и в день нашего знакомства. И начал говорить очень-очень быстро, мне даже показалось, что я слышу частое биение его сердца — настолько он волновался. Как помешанный. — Ласточка, пойми, что это очень важно. То, что я готовлю, изменит весь мир, я уверен. Если хотя бы часть людей прочитает мой манифест, то… то будет революция в человеческом сознании, понимаешь? Одним мной все не ограничится… Люди, узнав обо мне, поймут, что они делают что-то не так в своей жизни, что пора что-то менять. Что пора меняться самим и менять других, менять мир. Естественный отбор… Понимаешь, ласточка, ты обязана принять в этом участие. Ты будешь великой, тебя тоже запомнят, ты можешь… ты можешь, да, конечно можешь, добавить что-то в мой манифест, что посчитаешь нужным. Пожалуйста, Алисонька, я тебя умоляю, не отказывайся от такой возможности заявить о себе. Ты же тоже очень, очень особенная, я тебя просто обожаю, — в этот момент он решительно взял мою ладонь, притянул к своим губам и невесомо поцеловал. Я опешила. Он, все еще держа мою руку, продолжил. — Понимаешь, таким как мы нет места в этом обществе. Но мы построим новое. Да, цена велика, но игра стоит свеч, понимаешь?
И, взглянув в его глаза, я не заметила в них отражение его слов — всё такие же холодные, как лед, и глубокие, как Байкал. Бездна. Бездна меня. Отражение меня. Ты такой же, как и я.
Чужой лишь поддакивал на его слова, это очень мешало сконцентрироваться — словно говоришь с двумя людьми одновременно.
Я не отняла у него своей руки, однако и не поощрила его внезапный взрыв нежности. В то же время я понимала, зачем он это делал. Это не романтичный жест, нет, он не любит меня, как любят старшеклассники своих одноклассниц — это не то. Я не могу описать это словами, но похоже на брызги крови. Если сейчас — просто брызги, значит потом будет целый фонтан.
Я попыталась убрать у него руку, но его хватка была цепкой, так что я перестала сопротивляться.
— Алиса, Алиса, ласточка, соглашайся. Ты же так красиво танцуешь, у тебя такая пластика, ты само совершенство, я, я… — он хотел сказать что-то вроде «я люблю тебя», но оно было бы лишним здесь. А затем он тут же сменил тон на приказывающий, отсекая всю ту минутную слабость, что у него была мгновение назад. — Ты должна согласиться.
И у меня нет выбора. Если я откажусь, то он, разумеется, меня убьет. Или Чужой меня доведет до того, что я сама себя убью.
— Ты обязана, соглашайся, соглашайся, иначе ты сама себе так навредишь, согласись на новый мир, на новое царство, на наш бессмертный во всех смыслах дуэт, — в этот момент я перестала различать был ли это голос Чужого или Лоя.
— Да, да, да, я согласна, — я сказала это больше отнекиваясь, потому что сильная головная боль вновь вернулась. Главное, чтобы у меня не случилось припадка при Лое.
— Спасибо, — в унисон произнес и Чужой и Лой. Он поцеловал мою руку, а затем отпустил её. Снова меняясь в тоне, он неожиданно даже для самого себя, жестко отчеканил, — теперь иди вон из моего дома. Надо побыть одному.
Я встала с дивана, пошла в прихожую, накидывая на себя только куртку — все же, сезон дождей, снега в этой местности не бывает, — и Лой внезапно подошел ко мне, держа в руке манифест:
— Возьми. Вычитай и добавь что-то от себя. Это важно, — и отдал мне его в руки. Манифест был написан его корявым почерком, надо будет переписать, и он, видимо, намекнул мне на это.
— Пока.
— Давай, пока, — он закрыл за мной дверь.
И я ушла, пряча за пазухой его «Евангелие».
***
Дом. Мама пропадает на работе. Я заперлась в своей комнате на ключ. Единственное освещение — настольная лампа. Рядом со мной — чистые листы, на которые я переписываю его манифест. Стараюсь писать аккуратно, насколько возможно, исправляю орфографические ошибки. Как много ненависти в каждом слове. Как много тишины принесет этот кричащий текст.
Название пусть остается тем же. Для меня это уже не столько «Евангелие ярости» моего одноклассника, сколько ценная реликвия, что-то сокровенное и священное. Тайное знание, в которое он меня посвятил. Я ухмыльнулась, когда добавляла что-то от себя между строк. Теперь мы оба — авторы, революционеры, великие люди. И все узнают об этом в пятницу вечером.
***
Среда. Я не обращаю никакого внимания ни на учителей, ни на блеклые стены внутри школы — всё потеряло звуки и краски. Апатия. Я умру в пятницу? Я умру в пятницу. Но это всё ради нашей идеи. Ради нее я готова умереть. Нас запомнят, нас услышат, нас заметят — единственные слова, что весь день крутились в моей голове.
Лой не приходил в школу — вероятно, готовится к тому, что он планирует.
Дурное предчувствие и тошнота меня не покидали и с каждым днем всё сильнее настигали меня.
А затем, прямо во время урока, я собрала свои вещи и вышла. Учительница литературы опешила, как и прочий биомусор, сидящий в классе и огрязняющий нашу планету. Но мне всё равно. Я четко и прямо иду к Лою — переписанный манифест со мной. Я потратила много времени на то, чтобы дописать его — порой донимал Чужой и отвлекал тем, что стоял прямо за моей спиной. И страх парализовывал меня на час, возможно, больше. Я по прежнему не пью таблетки, а лишь делаю вид, что пью их, если вдруг мама заподозрит, что их количество не уменьшилось. Но ей всё равно на самом деле. Всем на меня было всегда всё равно. Только Лой действительно старался быть моим другом. Да, Лой и правда хороший парень.
Я достаю из кармана ключ от его входной двери, открываю, не стучась — я больше, чем уверена, что он дома и он один. Он, видимо, был в подвале, поэтому не заметил моего прихода. Я скинула с плеч рюкзак, достала оттуда «Евангелие» и, отперев ключом люк, спустилась по шаткой лесенке вниз, держа манифест в зубах (пришлось).
— Ты тут, — он даже не удивился и не испугался тому, что я пришла без звонка и без стука. — Принесла?
— Да, — я протянула ему несколько смятые листы. — Нормальный почерк?
— Нормальный. Мне тебе нужно кое-что показать, — Лой положил манифест куда-то на тумбу. В подвале было прохладно и тянуло сыростью. И он был весь серый, бетонный и неуютный. Но именно здесь идут приготовления к великому празднику, великой революции, так что надо оценивать не внешне, а внутренне.
Он провел меня вглубь подвала. Тут относительно много места. Под небольшим столом с керосинкой на ней (она хорошо светила, лучше, чем та наверху) стоял большой черный чемодан. Лой выкатил его и, как только лязгнули зубья молнии, он достал оттуда винтовку.
Красивая, черная винтовка. Наверняка очень тяжелая. Я разглядывала с интересом наше средство, наш рупор.
— А патроны у тебя к ней есть?
— Глупый вопрос, ласточка. Конечно есть, они вон там, — он неопределенно указал на тумбу.
— Ласточка, то, что будет в пятницу — очень важно. Будет концерт в честь окончания зимы и… — он погладил меня по плечу, акцентируя мое внимание на его словах. — Постарайся выступить хорошо, ладно? Что бы ты не услышала — не останавливайся. Продолжай танцевать.
«Биомусор, как известно, очень боится смерти. Но я — бог, я выше смерти. Я — бог разрушения, бог ненависти, я всесилен и достоин всяческих похвал. Но серая, клейкая масса нашего общества, разумеется, этого не понимает.
Люди делятся на два типа: боги, вроде меня, и биомусор. Биомусора, разумеется, гораздо больше, чем богов. Боги живут недолго, но и не боятся умирать. Они созданы для того, чтобы исполнить свою священную миссию — очистить — хотя бы немного, хотя бы чуточку — этот мир от грязи, в которую он, подобно свинье на бойне, залег и довольно хрюкает. Пора бы заколоть, пора бы разделаться с теми, кто с этим не согласен, кто мнит себя выше других, кто и есть свинья, лежащая в грязи…»
— Слышишь? Давай обсудим план действий, — он выдернул меня из внезапного и резкого воспоминания текста, который я переписывала ночами, жертвуя сном и рассудком. А был ли у меня рассудок хоть когда-то? Не помню. — Ты выходишь на сцену. У тебя сольное выступление. Ты выступаешь прямо после… «них» — он всегда называл тех, кто меня травит «они». — Ты будешь девятая по списку. Это будет очень красивый перфоманс, если ты не будешь отвлекаться — вбей себе в голову. Вот ты выступаешь, а затем выхожу я, и ты, не отвлекаясь, продолжаешь танцевать. Будет интересно, я тебе обещаю.
Он говорил очень обтекаемо,
