нуждались.[/b]
Шелкслена рассмеялась — негромко, хрипловато, с оттенком искреннего удивления. Ее смех был похож на звон хрусталя, в который ударили слишком резко.
- Сидеть за одним столом с людьми? — ее глаза вспыхнули. — С рабами? Это — позор, которого не стерпит ни одна кровь Хэлвиан. Вы будете кормить нас тем, что положено: местами для ночлега, конюшнями для моих пауков и землей, на которой будут стоять мои воины. Но не смейте предлагать мне равенство.
Ее слова повисли в воздухе, словно кнут, ударивший по лицу.
Утэр склонил голову чуть ниже, чем хотел. В груди его все кипело, но он знал — лишь смерть освободит от клятвы, и до тех пор он обязан выносить все.
А за ней шел Тай Селим. Последний из своего великого рода, чье имя было страшнее боевых кличей армий, а слава затмила даже тьму Аталандэ. Его клинок не знал поражений; легенды говорили, что сама смерть обходит стороной его шаги. На нем — доспехи, где холодная сталь переплеталась с паучьим волокном, что воины дома Хэлвиан используют вместо шелка и железа.
Он был ее тенью.
Ее тень и ее чемпион.
И эта тень была страшнее самой госпожи, ибо в ней не было ни красоты, ни света — только жесткая воля, ярость и холодное, неизбежное правосудие Темных земель.
В гавани повисла тяжелая тишина. Слова Шелкслены, сказанные громко и отчетливо, услышали все: и солдаты Дарнвелла, и матросы, сгрудившиеся у причалов, и горожане, случайно оказавшиеся неподалеку.
Старый сержант, тот самый, что еще недавно морщился при виде пауков, сплюнул себе под ноги, но сделал это так, чтобы его не заметили дроу. Его лицо налилось кровью, и он зашептал сквозь зубы:
- Рабами… они нас рабами зовут…
Рядом молодой новобранец, у которого дрожали пальцы на древке копья, едва не всхлипнул:
- Предки, да если б наш лорд позволил… мы бы…
Но взгляд старшего мгновенно заставил его умолкнуть.
На стенах бастиона стояли лучники, наблюдая за происходящим. Их лица были каменными, но в каждом взгляде читался гнев. Никто не смел нарушить приказов, и все же каждый чувствовал, что это унижение коснулось их лично.
А воины Дома Хэлвиан смеялись.
Гулко, хрипло, в полный голос, словно услышали самую смешную шутку. Некоторые хлопали себя по нагрудникам, другие хищно щелкали пальцами, будто подзывая рабов. Несколько дроу показательно швырнули монеты мальчишкам-разносчикам, велев принести вина — и делали это так, будто плевали городу в лицо.
По улицам пополз шепот. Женщины, державшие детей за руки, поспешно отходили прочь, пряча малышей под покрывалами. Старики в лавках мрачно качали головами. У многих дрожали губы от обиды и бессильной ярости.
Но сильнее всех чувствовал это Утэр. Он стоял прямо перед Хэлвиан, склонив голову чуть ниже, чем требовало достоинство, и его спина казалась прямой, но слишком жесткой — словно каменная балка, готовая треснуть от напряжения.
Он знал: каждая секунда его унижения видна всем, кто стоит в гавани.
Но он также знал и другое — одно неверное слово, и завтра же на улицах Керраса будут маршировать не люди, а серолицые из Темных земель.
Только сам Меррик Дарнвелл, наблюдавший из-за плеча Утэра, не отводил взгляда. Его лицо было бледным, глаза — мрачными, но в глубине зрачков тлела ярость, которую он не позволял себе показать. Он стоял, молчал и ждал.
Шелкслена произнесла свои слова с ледяной холодностью, словно не замечая ни Утэра, ни сотен глаз, что впились в нее. Ее голос был чист, ясен и звенел, как струна, — и в каждом слове чувствовалась отточенная веками привычка повелевать.
Тай Селим, стоявший позади, шагнул вперед ровно настолько, чтобы его тень накрыла Утэра. Он не произнес ни слова, лишь позволил себе жест: смахнул с плеча воображаемую пылинку и опустил руку так, что пальцы, обтянутые перчаткой из паучьего волокна, едва не коснулись плеча паладина. И хотя он не коснулся его, жест был очевиден для всех: этого человека можно стереть так же легко, как пыль с одежды.
Смех дроу, что окружали госпожу, стал громче, гулче, с насмешливыми выкриками на их языке. Один из воинов показательно щелкнул хлыстом в воздухе, и звук напомнил треск кнутов, что обрушивались на рабов в трюмах их кораблей.
А выше, на палубе ближайшего флагмана, стоял Хэлвиан Киохар — дядя госпожи, командир флота. Его белые волосы развевались на ветру, глаза хищно блестели. С хищной улыбкой он поставил ногу на борт корабля, скрестив руки на груди, и наблюдал за унижением союзников. Киохар даже не пытался скрыть удовлетворение. Для него все это было представлением, спектаклем, где люди играли жалкую роль. И вся гавань Керраса — сцена, на которой он видел лишь рабов и временных пешек.
Внизу Утэр чувствовал это на себе, как ожог. Он знал: любое проявление слабости — позор, любое дерзновение — гибель союза. Его сердце стучало, будто закованное в цепи, но он удержал ровное лицо и слегка склонил голову.
— Ваши корабли и ваши воины будут встречены с честью, — сказал он, слова давались тяжело, будто каждый слог вытягивали клещами. — Даз-Ремат — ваш союзник, и король Римус Ривендрейк велит чтить Дом Хэлвиан.
И хотя он говорил это твердо, все вокруг — и дроу, и люди — видели, что паладину пришлось проглотить горечь унижения.
- За нами идет еще один Дом. Советую потопить их, пока не пришли, - мягче, но все также повелительно вставил Киохар.
- Мы достойно примем Дом Тагор! — ответил Утэр с уверенностью, даже не осознавая, насколько серьезным было это наставление.
- Мы поставим флот на якорь здесь. Раз вы так любите привечать врагов… - добавил Киохар, отлепившись от перил своего корабля.
Когда Шелкслена с сопровождением прошла мимо, их серебристые доспехи звенели и переливались, а сапоги цокали по каменным плитам пристани, словно молотки, вбивающие гвозди в достоинство союзников. Тай Селим шел последним, неся свою тень, и даже от его шагов, казалось, холоднее становился воздух. А на палубе, над всем этим, все еще стоял Хэлвиан Киохар, довольный зритель унижения, и его усмешка резала сильнее клинка.
Когда дроу скрылись за поворотом, по гавани прошел тяжелый гул — вздохи, приглушенный ропот. Люди, воины Ривендрейка, выпрямились было, но глаза их оставались потупленными.
- Предки милосердные…- прошептал тот самый старый сержант в шапеле. — Видал я орков, видал данагов, и зверей пустынных видел… Но чтоб так нас — в грязь лицом. Да еще у себя дома... — Он сплюнул на камни, но слюна дрожала от страха.
Молодой рекрут рядом шепнул едва слышно:
- Мы что же, для них и правда рабы?
Тишина. Никто не решался сказать вслух, но в каждом взгляде читалась одна и та же мысль. Они пришли не как союзники. Они пришли как хозяева.
Утэр Даунсторн стоял неподвижно, как статуя, будто не слышал ропота своих людей. Он смотрел вслед беловолосой госпоже и ее тени, и каждый шаг, каждое слово ее словно оставляли ожоги на его душе. Но в груди пульсировала клятва. Она жгла сильнее любого унижения: клятва, данная королю Римусу Ривендрейку. Клятва, которой держались его отец, дед и прадед. И от нее было не уйти — не отречься, не сбросить, как цепь.
- Держите строй, — сказал он наконец, хрипло, но твердо. — Мы — воины Даз-Ремата. А не их прислуга.
И все же даже в этих словах слышался надлом. Люди понимали: до поры — не их слово решающее. И страх перед гигантскими пауками дроу, перед их надменными господами и особенно перед холодными глазами Шелкслены сидел теперь в каждом сердце, как заноза.
“Кого же ты призвал, Римус?” - обреченно подумал Утэр.
