8.Детский дом (первая любовь).
В последнее воскресенье мая сорок третьего года, ближе к обеду, к парадному крыльцу детского дома подъехала директорская эмка.
Из нее выпорхнула высокая статная девушка в шелковом платье, черном в крупный белый горох, пышном и таинственно шуршащем.
В это время Борис выдавал чечетку на большой и плоской проржавелой цистерне валяющейся возле забора.
Вокруг цистерны как обычно собрались воспитанники, любители степа. Кто-то играл на расческе, кто-то хлопал в ладоши, кто-то просто мычал в такт «Брызгам шампанского», модному в те годы танго.
Девушка в роскошном платье нехотя и величественно повернула голову и сквозь прищур зеленоватых с ****инкой глаз, лениво взглянула на танцора.
Тот случайно бросив взгляд, на незнакомку, вдруг густо покраснев и сбившись с ритма, под смех и улюлюканье мальчишек разве что чудом не упал с громыхающей «сцены».
- Подумаешь, степ…- презрительно хмыкнула девочка и, взявши гражданина Русских за руку, проговорила, тем ни менее почти не моргая, разглядывая растерянного Бориса.
- Пойдем папа. Покажешь мою комнату. Надеюсь, что клопов там нет?
Они ушли, а восхищенные мальчишки, еще долго и молча, смотрели на дверь, с силой захлопнувшейся вслед за директором и его дочкой.
…Сергею Давыдову первый шаг к сближению с Наташей дался особенно трудно. И то сказать - правая рука Заячьей губы, и вдруг влюбился в девчонку мало того что младше себя, дочь осужденного шпиона, да к тому же еще и родную сестру Бориса Калиткина: того самого, что принародно унизил Клепикова Юрку, того самого прыщеватого заводилу…
Но все случилось само собой, просто и естественно.
Наташа, вместе со своими подругами сидела небольшой скамеечке врытой возле высокого просмоленного столба, на котором в течение всего дня исходил сводками с фронтов большой и черный громкоговоритель. Первое время воспитанники детдома внимательно слушали голос Левитана, громкий и суровый, и даже пытались предугадать, как скоро закончится эта война, но постепенно детьми овладела странная апатия, и они научились не слышать репродуктор. Более того если от чего либо это черное устройство умолкало хотя бы на час, воспитанников овладевали необъяснимые тоска и беспокойство.
Так и в этот раз.
Девочки, возвращаясь с соседнего поля (как только закончились занятия в школе, все воспитанники начали работать на полях, в огородах и свинарнике, принадлежащим детскому дому), нарвали полные охапки ярко-желтых одуванчиков с трубчато-длинными ножками.
Вот и сидели они, отдыхая, изредка переговариваясь, и плели тугие, тяжелые венки.
Наташа, вдруг приподняв голову, заметила как высокий и красивый мальчишка, нет-нет, да и, поглядывая в ее сторону, ведет себя уж слишком неестественно: то на руках крутанется на турнике, исполняя солнышко, то вдруг громко и довольно фальшиво наиграет на губной гармонике мелодию «Рио- Риты», а то просто усядется на островок спорыша и начнет подбрасывать тяжелый серебряный полтинник.
Златовратская невольно улыбнулась и тут же чуть не закричала от резкой и неожиданной боли.
Воспитательница, схватив девочку за несколько отросшие волосы, поволокла ее через весь двор в подвал при дворницкой, используемый как карцер.
- Я давно замечала, падаль, шпионка проклятая, как ты улыбаешься, когда слышишь про наши временные неудачи и поражения.…Я все замечаю.…И если товарищ Русских о тебе, куда надо не заявит, я это сделаю самолично…
Она втолкнула Наташу в карцер и с визгом захлопнула за ней тяжелые клепанные металлические двери.
Наташка расплакалась, а сквозь щель над дверью в подвал до позднего вечера доносился громкий и радостно – торжествующий голос диктора.
«26 мая 1943 года шесть Як-7Б из 43-го ИАП, ведомых командиром части майором А.А. Дорошенко, атаковали аэродром Анапа. Было уничтожено девять вражеских самолетов и несколько цистерн с горючим. Слава советским военным летчикам!»
…Поздно ночью, когда Наташа уже готова была расплакаться от унижения голода и усталости, над головой, в щель вдруг протиснулась мальчишечья рука с куском хлеба, густо посыпанным крупной солью.
- Наташка. Наташка.- Послышался тихий голос Сергея. - Ты кушай, а я тебе минут через десять водички в бутылке принесу…
Девочка отщипывала пальцами черный липкий хлеб, скатывала кусочки в небольшие тугие шарики и уж потом, не торопясь отправляла катыши в рот.
Она блестящими, непонятно от чего полными слез глазами, смотрела поверх металла двери, где на фоне чуть заметного сереющего неба чернели тонкие пальцы мальчишки.
Вдруг подчиняясь порыву, Наташа вскочила, приподнялась на цыпочки и поцеловала прохладную ладонь Сергея. Потом в ужасе зажала себе ладонью рот и как можно дальше отодвинулась от двери, практически прижавшись спиной к прохладному и влажному кирпичу.
Пальцы пропали, и лишь порывистое дыхание мальчишки указывало на его присутствие…
- Ты знаешь Наташа…- прошептал Давыдов, прижимаясь телом к дверям. – Мне кажется, что я тебя люблю…
- Знаешь что!?- громко выдохнула девушка и коленом, со всей силы пнула металлическую створку.
- Сссссс- зашипела она от боли и наслюнявив ушиб, прислушалась…
Где-то у залива, в желтых и сухих, словно табак тростниках шуршал весенний ветер, где-то поскрипывала на петлях рассохшаяся форточка, где-то обиженно пищала летучая мышь.
- А я тебя все равно люблю!
Наташка услышала легкий смешок мальчишки и его шаги, быстро затихающие в предрассветном сумраке. … Вторичное признание Давыдова неожиданно успокоило ее и она, весело хмыкнув, подумала:
- Еще бы ты меня не полюбил, всю такую хорошую и красивую…
После чего она забилась в угол карцера и быстро уснула.
Стоя. Прижавшись боком к стене…
И с тех пор они стали ходить вместе. Хотя о своих чувствах ни он, ни она не заговаривали. Зачем? Им и так было славно.…Обычно ребята просто молчали, или говорили о чем угодно и одновременно неизвестно о чем.
Правда, иногда Сережка читал стихи. Не свои. Чужие.…Но как он их читал? Как трогательно переживал каждую строчку, каждую поэтическую находку автора…
Вот и сейчас, они сидели на большой гранитной плите, козырьком нависшей над небольшим заливчиком и, разувшись, опустив ноги вниз почти к самой воде, отдыхали после ужина. Сергей несколько театрально отбросил правую руку в сторону и нараспев, прочитал, почти пропел, странные, вызывающие мурашки строчки:
«Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж...
Королева играла - в башне замка - Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.
Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.
А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа...
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа».
- …Красиво…- проговорила девушка, булькнув в воде камешком, пытаясь попасть в крупную голосистую лягушку. Та на миг замолчала но вскоре выдала свое кваааа еще громче…
…»Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа».
Повторила Наташа и замолчала, словно вслушиваясь в самую себя…
…Между толстыми пучками камыша, словно мелкие плоские змеи проплывали пиявки.
- Смотри-ка, пиявки…- заметила их девушка и поежилась.- Терпеть их не могу. Боюсь если честно…
- Да ты что!?- искренне поразился Давыдов. – Это же Hirudo medicinalis, медицинская пиявка. Гирудотерапия, слышала слово такое? Нет!? Ну, ты даешь! Так вот, Гирудотерапия это – лечение медицинской пиявкой. Мой отец в Дмитрове, единственным специалистом в этой самой гирудотерапия был.…На весь город один, представляешь? Богато мы жили…Чего уж там скрывать…
…А сейчас, сейчас, где твой отец? – спросила, было, девочка и тут же осеклась…
- Да, наверное, там же где и твой…- обиделся Сергей и замолчал.
Закат расплескал над Тоболом пурпурные чернила. Вода почернела, стала прозрачней и тише. В лиловом небе загорелась первая, блеклая пока еще звезда…
-Так вот, - успокоившись, продолжил Давыдов. – В доме, где мы сейчас живем, до революции оказывается помещик один жил. Так он торговлю этими самыми пиявками наладил. Даже в Париж их отсылал.…Представляешь, какой размах?
- Врешь! – рассмеялась девчонка и, наклонившись, сорвала веточку багульника. Кожистые, продолговатые листочки уже развернулись, а блекло-фиолетовые цветы казались совсем темными…
- Что ж в Париже своих пиявок не водится?
- Да зачем же мне врать!?- Возмутился Сергей.- Я, между прочим, пораньше вас в этот детский дом попал. Мы, между прочим, с полгода поместье это в божеский вид приводили, а ты говоришь, я вру.…Весь подвал был забит банками с пиявками.…Те уже издохли, конечно, давно, вода аж как молоко белая…вот мы их, банки эти самые наверх и вытаскивали несколько дней.…Русских еще распорядился, водой этой тухлой деревья в саду поливать, дескать, вместо удобрения.…Так вонь стояла такая, что даже птицы из сада, дрозды черные и те куда-то улетели…
А в кабинете, где сейчас у нас столовая вся стена была дипломами увешана.…И все не на нашем языке написаны…
Наташа поежилась, поддаваясь вечерней свежести, и Давыдов неестественно быстро сообразил: на спину девушки, на ее выступающие лопатки и позвоночки набросил свой мятый старенький пиджачок.…
Мальчик сидел, обняв колени и скосив глаза, не мигая, смотрел на девочку.
- Наташка.…А если я тебе скажу страшную-страшную тайну, ты меня поцелуешь?
- Вот еще выдумал…- фыркнула она и даже как будто слегка отодвинулась от Давыдова.
- Нужна мне твоя тайна.…Да и та, небось, так себе, сплетня какая-то, а не тайна.…Нет. Не буду я тебя целовать.…И не надейся…
Они помолчали, но парнишка первый не выдержал и, сглотнув слюну, как можно более небрежно проговорил.
- А я Наташка, решил на фронт податься.…Надоело мне здесь в земле ковыряться да табуретки строгать.…Доеду до фронта, в какую-нибудь часть пристроюсь, патроны подносить, или допустим сабли на наждаке точить.…А там глядишь, и в атаку пойду как всамомделешный солдат .…А нет, то в сыны полка…Я читал недавно про такого.…Ему, даже шинель маленькую сшили, и сапоги.…А мне шить ничего не надо. Во мне и так метр, семьдесят пять чистого роста.…Ну, так как, поцелуешь защитника Родины на прощанье?- вроде бы в шутку поинтересовался Давыдов,
