но глаза его внимательно и настороженно смотрели на девушку…- Поцелуешь?
- Обязательно поцелую…- натянуто рассмеялась она, сбрасывая пиджак с плеч. – Вот вернешься с войны, весь такой герой, в медалях, вот тогда я тебя точно расцелую…
Наташка вскочила с камня и, не оборачиваясь, пошла прочь от реки…
- Еще раз про поцелуи заговоришь, псих несчастный, я с тобой окончательно разругаюсь…- услышал Давыдов ее утихающий голос и, приподнявшись и натянув на себя свой пиджачок, отыскал в камышах заведомо припрятанный там небольшой мешочек с хлебными огрызками и поспешил через степь, к железнодорожному полотну.
Нужно было спешить. Поезда до Челябинска по этой ветке идут редко, а в эти военные годы вообще один раз в неделю…Нужно было спешить…
Он.
Северный вокзал Gare du Nord, встретил Калиткина обыкновенной в это время года для вокзала сутолокой и толчеей. Сильный, почти грозовой дождь согнал под его крыши и степенных командировочных с небольшими модными чемоданчиками, и вечно спешащих туристов, чьи чемоданы и саквояжи пестрели наклейками с названиями отелей всех стран мира.
Борис Сергеевич уже давно, наверное, с полгода как выправил все нужные документы, но с билетами в Россию особо не спешил, все сомневался, чего-то все откладывал.…Всегда находилась куча важных дел, которая отодвигала вояж в Россию на задний план.
Но вчера. Совершенно случайно прогуливаясь по залам галереи Grand Palais, старик увидал вдруг небольшое полотно в простенькой рамке, где был изображен небольшой букетик багульника. Все очень просто: бутылка темного стекла и несколько веток отцветающего багульника. Но даже этих нескольких веточек хватило для того, что бы Борис Сергеевич тяжко заболел прошлым, ни о чем ином не мог думать, кроме как о поездке в Советы.…
До отправления поезда, было еще более пяти часов, и Калиткин решил съездить на кладбище, проститься с Александрой. Кто ж его знает, как, да и когда закончится этот его вояж в Россию, а она, жена его единственная, по-своему, наверное, любила Бориса Сергеевича, хотя конечно сволочью была необыкновенной.
- cimeti;re communal de Sainte-Genevi;ve-des-Bois- Захлопнув за собой
дверцу такси проговорил старик и, откинувшись на кресло, устало прикрыл глаза. Таксист что – то согласно буркнул, и уверенно лавируя среди машин, покинул привокзальную площадь.
Кладбище для Александры Калиткин выбрал сам. Она в последние годы, словно предчувствуя скорую кончину, сделалась необычайно набожной. Посещала практически все православные храмы Парижа, пекла куличи и красила яйца на пасху. По многу часов кряду, в молитвах, простаивала на коленях перед старинной, темного лика иконой Спаса Нерукотворного, как оказалось подаренной ей отцом.
Яйца, выкрашенные Сашей в луковой шелухе и пышные, сдобные пасхальные куличи, Борис Сергеевич ел с удовольствием. Но в остальном к «увлечению» супруги, относился безразлично и в комнатку, где под простенькой лампадкой стояла, поблескивая церковным маслом эта ее иконка, старался лишний раз не заходить.
Но в такой малости как похоронить Александру Валерьевну именно на православном кладбище, отказать (даже в мыслях) не решился.
*****- Cinq minutes plus tard, il nous reste, monsieur ...- прервал таксист его полудрему и, снизив скорость, направил машину к главным воротам кладбища.
Бросив взгляд на счетчик, старик положил на сиденье бумажку в десять евро и поблагодарив темнокожего водителя.
****** -Tous droits. Prenez-la. Gardez la monnaie направился к воротам.
Тишина на погосте царила необычайная. Лишь иногда порыв теплого ветра, нетерпеливо перепрыгнув кладбищенские стены, возбуждал молодые нежно-зеленые листья деревьев и тогда, среди крестов и гранитных стел, нагретых на солнце, воздух становился отчаянно духовитым и чистым. Как-то уж очень по-русски чистым. Наверное, именно так пахли перелески, и поля тех, кто сейчас лежат здесь, так далеко от родины. От той Родины, которую они так по-настоящему любили.
Скосив глаза на голубую маковку небольшой часовенки, расположившейся на старой территории кладбища и невольно, неумело перекрестившись, Калиткин направился к новым захоронениям. Обогнул символическую могилу генерала Кутепова, возле которой небольшая группа туристов слушала как молоденькая, смуглая девушка – гид, на память читала какие-то стихи. Читала хорошо, с душой и Борис Сергеевич невольно приостановился, вслушиваясь в слова неведомого ему поэта…
«Малая церковка, свечи оплывшие.
Камень дождями изрыт добела.
Здесь похоронены бывшие, бывшие.
Кладбище Сент-Женевьев-Де-Буа.
Здесь похоронены сны и молитвы,
Слезы и доблесть, прощай и ура.
Штабс-капитаны и гардемарины,
Хваты, полковники и юнкера.
Белая гвардия, белая стая.
Белое воинство, белая кость.
Влажные плиты травой зарастают
Русские буквы, французский погост.
Я прикасаюсь ладонью к истории,
Я прохожу по гражданской войне.
О! Как же хотелось им в первопрестольную
Въехать однажды на белом коне»…
Старик закурил и, не оборачиваясь, пошел прочь. Глаза щипал горячий папиросный дым. Хотелось плюнуть на все, на могилу Александры, на поезд до которого осталось не так уж много времени, присесть здесь на ближайшую скамеечку, курить и плакать, вслушиваясь в негромкий голос девушки и думать, думать обо всем и одновременно ни о чем важном. Хотелось просто курить и плакать…
…Высокий можжевеловый куст, чернеющий в изголовье Сашиной могилы, Борис Сергеевич увидел издалека и уже не торопясь направился к нему.
- Как странно, - думал старик, утомленно присев на врытую поодаль черную, металлическую скамеечку.
– Который раз прихожу сюда, но отчего же я, сука такая, даже на миг не чувствую своей вины перед ней? Даже на капелюшечку? Да что там вины, жалость, жалость свою, для человека естественную, я куда подрастерял? Когда!? Боже, да человек ли я на самом – то деле? А быть может я и взаправду вы****ок!?
Старый, отчаянно уставший человек, в черном, слегка чопорном костюме сидел на скамеечке, вдыхал смолянистый запах разомлевшего на солнце можжевельника, со странной отрешенностью разглядывая небольшой каменный крест, с бесконечным упорством мазохиста вновь и вновь возвращаясь в свое детство, когда он впервые увидел Сашу. В туда, где он наверняка еще был человеком…
9. Детский дом (первая любовь, продолжение).
Валерий Львович Русских пришел в столовую перед самой раздачей пищи и, встав возле окна, за которым маячила одутловатая физиономия поварихи Клавки, громко постучал ложкой по окованному сталью подоконнику.
- Дети.- Проговорил он негромко, нимало не интересуясь, услышат ли его воспитанники детского дома, либо слова его понапрасну растворятся в монотонном шуме столовой.
- Дети. Вчера ко мне, на все лето приехала моя дочь, Александра. Предупреждаю всех воспитанников мужского пола в первый и в последний раз. Если хоть кто-то из вас, выродков и детей врагов народа, посмеет приставать к ней, или не дай Бог изнасилует ее, я обещаю лично расстрелять поганца. Уверен, что в связи с военным положением в стране, и учитывая, кем вы в действительности являетесь, особо крупные неприятности мне не грозят. Надеюсь, я ясно изложил свою мысль? Повторять я думаю, не стоит…
Он оглядел столы с притихшими воспитанниками, и, не услышав ни слова в ответ, покинул столовую.
Сама же Александра, вела себя так, словно и не замечала никого вокруг себя. То словно невзначай нарисуется в распахнутом настежь окне, в полупрозрачной майке, как раз в то время когда воспитанники строем идут на полевые работы или допустим на построение. А то надумает купаться на Тоболе, да все больше голышом, зная, наверное, что заливчик этот песчаный прекрасно виден из окон спальни, что на втором этаже дома.
Как-то под осень, когда на детдомовской бахче уже поспели местные сорта арбузов и дынь, Александра приоткрыв дверь своей комнаты и заприметив бегущего по коридору Бориса, опаздывающего на ужин, пальчиком поманила к себе запыхавшегося мальчишку.
- Мальчик.- Проговорила она, высокомерно поглядывая на него сверху вниз. Саша и в самом деле была девицей более рослой, чем Борис, да и держалась самоуверенно.
- Хочешь заработать три рубля?- с интересом разглядывая Калиткина, слегка растягивая гласные, поинтересовалась дочка директора Федоровского детского дома номер тридцать четыре, и помахала зеленовато-серой купюрой перед Борькиным носом. Тот, до сих пор не то, что не имел, но даже и не видел таких больших денег, тут же согласно закивал головой. Он не знал, о чем попросит его эта рослая девчонка, да и не хотел знать - перед его глазами все еще стоял солдат – красноармеец, в каске и с винтовкой, тщательно прорисованный на новенькой, хрусткой купюре.
- Принесешь мне сегодня ночью штуки три дыньки? А? По рублю за штуку…Я думаю это нормально? Принесешь?
Она подошла к Борису практически вплотную, и тот вдруг краснея, почувствовал ее запах. Терпкий и одновременно слегка сладковатый запах молодого девичьего тела. Он, молча, кивнул ей, что-то попытался ответить осипшим, невесть от чего севшим голосом, но смутившись окончательно, выбежал прочь.
…Саша его ждала.
Лишь прозвучала легкая дробь его пальцев по жестяному отливу, как окно распахнулась и белая в свете полной луны ее рука, поманила мальчика в теплое душное лоно Сашиной комнаты.
Они сидели на податливой перине и ели дыньки, на крупные куски располосованные Борискиной заточкой.
Вкус этих, кустанайских дынек был неважнецкий, схожий с переваренным подмороженным картофелем. Но в эту ночь, круто замешанную на обоюдном обмане, страхе и странной вседозволенности, и обыкновенный, черный, черствый хлеб наверняка казался бы им нечто особенным и необычайно вкусным.
Александра вспорхнула с кровати и шепотом подозвала Бориса .
- Мальчик. Иди ко мне.
Он, с трудом ориентируясь в плотной темноте, пошел на звук ее голоса и уткнулся в громко загремевший рукомойник, стоявший возле запертой двери.
- Ну, ты и медведь!- Фыркнула девушка, и, взяв его ладони в свои, нажала пипочку умывальника.
…Они стояли возле рукомойника, подставив ладони, перепачканные липкой дынной мякотью, под струйку воды и неумело целовались, и лишь громкие всплески капель по жести, нарушали тишину этой их первой ночи.
Борис сторожко шел по пустынному гулкому коридору, ощущая внизу живота неприятную, тягостную пустоту, отчетливо осознавая, что как это не прискорбно, но к этой, столь легко доступной девчонке он не испытывает сейчас ничего кроме отвращения и брезгливой жалости.
На пороге спальни, мальчишку стошнило.
Вытирая ладонью испачканные желчью губы,
