Читаешь, порой, исторический фолиант, и киваешь про себя: «Да, так оно и было». Но к прочитанному хочется добавить свое, увесистое. И озаглавить книгу типа: «Мысли для потомства и потомков (Из нажитого и прожитого)». Я, правда, не рискну тягаться с Абеляром, Блаженным Августином, Руссо и маршалом Жуковым, но… но все-таки…
Вы наверняка читали «Науку логики» Гегеля. Кто в юности, кто перед пенсией… Шучу. Я лично остановился на титульном листе. Прочитал «Соцэкиз» год такой-то и задумался. Мы-то не читали, и читать не будем из-за крайней сложности текста (мне так кажется), а ведь некая женщина-корректор читала от первой строки до последней! Расставляя запятые, коих в русском языке больше, чем в остальных языках мира (и они подобно минам-растяжкам для пишущего), она поневоле проштудировала текст великого германца. Любопытно, а как потом она приходила домой, вставала у плиты суп варить? Какие мысли роились в ее голове? Подмечала ли логические ошибки в речах мужа?
Это я к чему? В проповеди Бертольда Регенбургского прихожанам сообщалось, что для осуществления своего призвания в жизни Творец наделил личность пятью дарами - умом, временем, способностью к профессии, собственностью и способностью к общению. Умом, понятно, первоначальным, а дальше надо его развивать. Способностью к профессии – это чтоб прокормиться и развить свои задатки. Собственность – это хотя бы одежда и крыша над головой, пусть попервоначалу родительская. И так далее. А у меня все это есть! Осталось реализоваться полностью и окончательно, то есть написать о себе и своей путевой жизни, осознавая себя «корректором».
Не скрою, толчок к написанию сих мемуаров дал император Марк Аврелий. Ныне его все равно не читают, так что я могу пополнить его собрание размышлизмов своими свежими сентенциями, памятуя сказанное мне Марком убеждение, что моральный человек должен испытывать сожаление за сделанное, а особенно не сделанное. За «сделанное» – что можно было сделать еще лучше. За «не сделанное», что мог да не смог и тем не оставил дополнительный след на Земле. Это относится к мемуарам и вообще к письменным источникам. Ведь что не записано – обречено на забвение. А тогда случившегося как бы и не было. Сколько племен жило на Земле, но от них ничего не осталось в памяти человечества. Разве что кто-то из них догадался изваять из камня «бабу», да в могилу положить золотишко или, хотя бы, лук со стрелами. А я о себе память постараюсь оставить этими скрижалями. Хотя «память» - штука капризная в отличие от беспамятства, перед которым все равны. А память избирательна и не всегда справедлива. Можно помнить о других только плохое, и с трудом – только хорошее. Человека можно ограбить физически, а можно памятью о нем. Или наоборот: надавать тому подарков по самую макушку. Папа Иннокентий III историками объявлен великим деятелем, сумевшим склонить перед собой выи гордых королей и прочих курфюрстов, однако после его смерти он был ограблен челядью и тело его оставлено «почти нагим», как сообщает летописец, в церкви города Перуджа. Почти безграничная власть при жизни, жалкая участь при смерти и величавая память в истории римской церкви. Как капризна судьба! И сколько таких среди великих и просто значимых по должности? Что в таком случае делать перед лицом вечности? Писать мемуары, чтоб не остаться «нагим». Писать - в надежде выправить кривые тропинки на прямые дороги. Раз неизвестно, что о тебе напишут другие (если вообще напишут), уж лучше написать о себе самом. При написании можно вспомнить о нужном и предать забвению ненужное, сделать одно важным, а другое несущественным.
Гай Юльевич Цезарь сказал мне однажды: «Не стоит давать врать о себе другим. Не ленись, сделай это сам». И он выполнил свою максиму, написав свои знаменитые «Записки». Цифры побежденных им врагов впечатляют!
Что еще мне вспоминается о нем?
Спор хорош, когда в нем рождается… Нет, не истина. Это заблуждение средних умов, уверенных, что способны понять Истину, если кто-то им ее откроет. А рождается – мысль! Вот в спорах с Юльичем мысль рождалась, и нередко! Он же поучал меня, молодого: «Не можешь сам, учи других». Потому я ныне наставляю молодых.
Вот вам, молодежь, пример самонадеянности. Говорил я Колумбу: «И чего тебе дома не сидится?» Отвечал: «Хочу открыть путь в Индию». Я ему: «А если новый центр империализма откроешь? Выпустишь джина из бутылки». - «Нет, - отвечал, - мои расчеты верные – Земля круглая и стоит на трех китах. Значит, доплыву до Индии!» И что? Доплыл и приплыл одновременно!
Реплика с места: «Зато джинсы привез».
- Это да. Сам в них хожу. Гладить не требуется. Удобно. И чем больше обтерхиваются, тем моднее. Не то, что былая морока с обычными брюками. Но то побочный эффект якобы «верного расчета».
Хотя, без дерзания нет прогресса. А без прогресса нет всего того, что нас окружает. И чтоб он не останавливался, пора на Марс лететь. Даром, что там воздуха нет. В трубочку дышать будем. По очереди. Через одного если что.
Я что думаю: пусть мы не пришли к коммунизму, но к идиотизму ведь можем прийти? А что, тоже коллективный способ существования мыслящих белковых тел. Причем оригинальный. И нам тогда легче будет правителей понять. И им нас, наверное, тоже.
Иногда я выдвигал и другие революционные идеи, проверяя их на великих людях. Как-то Цезарь задумчиво сказал:
- Воюя с кельтами, я зрил, как они поклоняются своим богам. Вот я и недоумеваю: это те же боги, что у нас или другие? Если другие, то сколько их там – на Небе? И как они ладят меж собой? А если воюют, то, что делают с побежденными богами?
- А может, Бог один? – ответил я вопросом на вопрос.
Цезарь засмеялся.
- Чепуха. Ну как Он может быть один? А кто у него жена? Неужели Он холостяк и бездетен? Какой же Он бог после этого. Он должен быть животворящим.
- А если у него есть сын, - сделал я уступку.
- Тогда и жена есть. А у жены – родители. Нет, бог не может быть один.
Я не стал разубеждать, раз время не пришло, чтоб сказать: «Раз правитель в государстве один, то и Небе должно быть тоже и также». Тем более дело на пиру было и хоть у римлян принято во время трапезы философию обсуждать, но! - как гласит кельтская пословица: «Сначала поесть, а потом уж в тюрьму сесть».
Еще я, пользуясь случаем, хотел с умным человеком еврейский вопрос поднять. То, как евреи по пути из Египта в США и Россию успели дать толчок христианству и от него же открестились, но проконсул тогда о них не ведал. Что и говорить – заря античности!
- Эх, - говорил меж тем Цезарь, вздыхая, - времени мне не хватает, чтобы свершить все, что я задумал.
А я ему, помнится, по-умному отвечал:
- Ежели они нужные, то другие сделают. Рим еще века простоит – так что время есть. А если суждено ему со временем погибнуть, то уже без разницы будет, что сделано, а что нет. Все песком засыплет.
Цезарь погрустил-погрустил, а потом согласился. Говорю: умный был человек. Жалко бандиты зарезали. Такой чекист пропал!
Вот только между дружбой с Цезарем и приятельством с Цицероном Мессалина встряла. Вот злыдня была! Ты ей слово – она в ответ два с половиной, на круг - четыре. Встанет посредине римского Форума, руки в боки и ля-ля-ля-ля. Насилу отравили. Но успела Цезаря и Цицерона поссорить, заодно и меня отвадить. С этого все беды Римской республики начались.
Люди мне по жизни встречались разные, и очень интересные. Пришлось даже в подкидного с Джорджано Бруно играть. Только он уж больно неусидчив был, а подкидной требует сосредоточенности. Вместо того чтобы в карты внимательно смотреть он на карту звездного неба засматривался. «Есть, - говорит, - на звездах другие люди. Не может не быть. Нас должно быть много и разных!» Ему возражали: «Как люди могут на таких махоньких светлячках поместиться? Да если б поместились, то загадили бы и свет померк». А он им в ответ дерзко: «Там луны есть, такие как наша. Там и живут!» А ему возражали: «Да если б там они там были, то мусор бы со звезд на нас падал». А он им: «И падает в виде метеоритов. И мусор тот топится в морях-океанах. Господь все предусмотрел. Только с нашим человечьим умом что-то недоработал. Глупости в головах больно много». И это был ошибочный ход. Говорю же, в подкидного надо осмотрительно ходить. «Ка-ак!?» - закричали ему. – Ты во Вседержителе нашем сомневаешься! И намекаешь не знамо на что». И сволокли его в инквизицию. Нет, не даром Василий Иванович любил повторять: «Всякий Чапай думать должен, а опосля шашкой махать».
Теперь, на пенсии, я уже не работаю, занимаюсь воспитанием молодежи. Мне ей есть что сказать, ей - что возразить. Так и при мне было. Я тоже кому только не возражал. Фома Аквинский лишь руки к небу вздевал: «О, Зевс, о боги!» Я сызмальства был такой. Дед в качестве последнего аргумента, хватался за ремень, отец – давал подзатыльник, а мать – пирожок: «Помолчи хоть немного под руку». Школьные учителя жаловались. Боялись к доске вызывать, когда я руку тянул. Молоденькую учительницу физики до слез довел. Она: «Не может быть вечного двигателя!» Я ей: «А водяное колесо? Колесо крутится без расхода энергии, а воде все равно как течь. То же в космосе. Крутани там веретено – будет миллион лет вращаться. Присобачьте к нему передаточный механизм, вот вам и механическая работа налицо». Даже в Академию Наук писал. Не ответили. Побоялись в дискуссию вступать.
Семья, кстати, дружная была. Дед пахал вдоль, отец - поперек, я боронил. Мать лишь крестилась, гладя на все это сельское хозяйство. А потом Вторая Пуническая война началась. Попали мы под немецкую бомбежку, и к партизанам подались по грибы. Но об этой главе моей жизни, как я воевал, отдельно расскажу и в свое время. Срок секретности еще не истек. Теперь опять о молодежи… А вы думали, что я сбился и меня понесло? Э нет, мой ум ясен, а разум светел. Так что к молодежи я снисходителен, памятуя о своих неспелых годах.
Теперь об искусстве. Был как-то на встрече с юной порослью. Один из них заверил: «Я люблю композитора Дюбюсси. Правда, его музыку не слышал, но фамилия клевая». А другой спросил: «А реперы в Древнем Риме были?» Отвечаю: «А как же. Один Цицерон чего стоил!» После чего уважительно стали меня слушать. А мне есть о чем рассказать, ибо в искусстве я разбираюсь и многих титанов от классики лично знавал. Не скажу, что приятельствовал, врать не буду, но в дискуссию с ними вступал, особенно по вопросам пропорций и перспективы в живописи. Ну и о перспективах литературы тоже. Я с пониманием прослушал поэму Данте, но сказал ему прямо: будущее за «Декамероном». Потому что это беллетристика! Алигьери огорчился. Но я его утешил: «Вы так хорошо расписали Ад, что ваши ужастики наверняка найдут применение в чужом творчестве». И вообще, он хорошо описал два краеугольных камня любой религии – Угрозу и Замануху.
Тут эпидемия чумы, вариация нынешнего ковида, так усилилась, что я ушел из тех краев. Но по дороге много чего еще видал. Особливо запомнилась встреча с вождем ацтеков Келькоацателхотепом IV. На нем украшения были ярче, чем у павлина, а перьев на голове больше, чем у страуса. Его огненный взгляд черных с перламутровым отливом глаз жгли собеседника как на жаровне. Я долго ему объяснял, что такое снег, зима и Дед Мороз в моей стране. Вождь задумчиво пожевал
|
