прекратились сами собой где-то после полуночи — не по команде, а потому что дальше было уже невозможно. Туман сгустился до состояния слепой, вязкой стены, в которой не было ни верха, ни низа. Каждый шаг вперед грозил закончиться каким-нибудь несчастным случаем. Но дело было не только в этом. Люди молча, без слов, понимали друг друга. Их гнала назад не только слепота, а сжимающий сердце животный страх — не перед темнотой или обрывом, а перед чем-то иным, незримым и древним, что притаилось в этой белой мгле. Они шли, тесно прижимаясь друг к другу, чувствуя тяжелый, чужой взгляд на своей спине. И когда первая группа, не сговариваясь, развернулась и побрела обратно к деревне, остальные безропотно последовали за ней. Искать дальше было не просто бесполезно. Было ясно — гора не отдаст того, что взяла.
Один из пожилых жителей, снимая шапку, тихо и с окончательной интонацией произнес: «Ул Аждаһаға китте. — Он ушел к Аждахе». Переводить было не нужно. Все и так поняли смысл, леденящий душу. Вернувшиеся из тумана группы стихийно собрались в самом большом помещении конторы — не столько для обсуждения, сколько чтобы быть вместе и создать видимость деятельности, пока за стенами бушевала непроглядная мгла. Совещались вяло, перебирая уже озвученные версии, просто чтобы заполнить тягучее время. Никто не решался предложить снова выйти на поиски.
И в этот момент сквозь стены донесся гул.
Он шел не со стороны гор, а от окраины поселка, с той самой поляны, где на ночь была оставлена приехавшая техника. Низкий, сокрушающий гул, словно скрежетался камень. За ним — оглушительный удар, от которого задрожали стекла, и треск ломающегося металла. Потом — еще один. И еще.
Словно невидимый великан ворочался среди машин. К гулу присоединился яростный рокот, рык раздираемой стали, звук лопающихся покрытий и хруст, от которого стыла кровь. Это не было похоже на случайный обвал или природный катаклизм — в звуках читалась четкая, яростная цель. Целенаправленное уничтожение. Кто-то или что-то невидимое, скрытое ночью и туманом, с непостижимой силой крушило их технику.
Все застыли, вглядываясь в затуманенные окна, за которыми, кроме белесой пелены, ничего не было видно. Но слышно было все. Слышно было, как их проект, их уверенность и сама связь с внешним миром превращаются в металлолом.
5. Шепот Предка
Первым очнулся Ильдар-агай. Он не кричал, но его тихий, низкий голос, прорезавший гул, заставил всех замолчать.
— Стоять — смерти ждать. Её гнев — не огонь, а лед. Он не сжигает, а хоронит. Не наша земля это, мы на ней лишь гости. Аждаха — хозяин. Когда гнев хозяина обрушился на дом, разве гость прячется в дальнем углу? Нет. Он выходит с открытым лицом и пустыми руками. С покаянием, а не с кулаком. Надо идти. Просить.
Он медленно повернулся и двинулся в сторону гула. Сначала к нему присоединились двое односельчан — молодой парень и мужчина в возрасте, чьи лица в свете фонарей были лишь бледными масками решимости. Они шли не из отваги, а из долга — стоять рядом со старейшиной, когда тот идет на переговоры с самой Силой Гор. Их молчаливое движение стало знаком для остальных. И вот уже к ним примкнули прораб и несколько инженеров, чувствуя, что только эта старая, согбенная фигура проведет их через хаос.
Шли молча, почти на ощупь, будто толкая перед собой плотную, злую темень. С каждым шагом грохот нарастал, переходя из гула в оглушительный рёв, от которого сжималось сердце и немели виски. Воздух гудел, пропитанный едкой гарью солярки, смрадом рваной земли и чем-то ещё — тяжёлым и древним, словно запах столетиями спавшего под горой камня.
Сзади, в мерцании фонарей, люди шли, пригнувшись, как под шквальным ветром. Кто-то сжимал фонарь, бессмысленно направляя его в молочно-белую пелену, поглощавшую луч без остатка. Другой, не в силах сдержать дрожь, крепче закутывался в куртку, но стучали зубы не от холода. Их шаги были неуверены, будто земля уходила из-под ног, а взгляды, полные животного страха, впивались в согбенную спину старика.
Он же шёл не оборачиваясь, прямой и неспешной поступью, словно входил в знакомую с детства родную усадьбу. Лишь по тому, как его пальцы, спрятанные в складках одежды, судорожно сжимались в кулак, да по едва уловимому напряжению в спине, можно было догадаться, что и его сердце сжималось, но не от страха, а от благоговейного ужаса. Но он не мог позволить себе дрогнуть. Долг старейшины был тем стержнем, что выпрямлял спину и направлял шаг. Эта невидимая опора вела его сквозь грохот и ярость, ставшую осязаемой в ночном воздухе.
Наконец, сквозь молочную пелену начали проступать очертания — неясные, словно видимые сквозь запотевшее стекло. Узнаваемые формы машин уступили место сюрреалистическому хаосу: стальные балки, скрученные в немыслимые спирали, кабины, расплющенные в лепешки, словно по поляне прошелся не молот, а лапа неведомого исполина.
И тут одна из теней зашевелилась. Она не просто сдвинулась с места — она перетекла, густая и тягучая, как черная смола. Это была не тьма, а сама пустота, принявшая форму. Плотный, клубящийся дым, живой и осознанный, медленно и неотвратимо пополз в их сторону. Воздух застыл, наполнившись низким, едва слышным гулом, исходившим от самой тени.
Ильдар-агай вытолкнул из себя воздух, заставив ноги сделать шаг вперед. Он поднял руку ладонью вперед, не в жесте запрета, а в знаке примирения. И увидел Глаза. Два расплавленных золотых угля, пылавших в сердце тумана. В них не было злобы. Там была бездна — холодная, древняя и безразличная, как сама скала.
— Мөхтәрәм Аждаха, Тау хужаһы... Хозяин гор... — голос старика был тих, но каждое слово, казалось, пробивалось сквозь вселенский гул, достигая самой сути существа. — Виноват я, старый, перед тобой. Не уберёг, не смог слова нужного найти, чтобы отвадить этих людей. Не встал на пути, как камень. Прости мою слабость. И их прости... — он махнул рукой назад, в сторону застывших в ужасе людей. — Они пришли не со злом, они... слепые. Не ведают, что творят. Мы всё поняли. Уйдем. Землю твою, сон твой вечный больше не потревожим. Дай нам только уйти и больше никогда не возвращаться с железом. Зинһар.
Он стоял, не дыша, с поднятой ладонью, чувствуя, как ледяное дыхание бездны пронизывает его до костей. Золотые очи Аждахи пылали, не мигая, испепеляя его своим безразличием. Казалось, сама вечность затаила дыхание, ожидая вердикта.
Он говорил негромко, но каждое слово, обретало вес и четкость отточенного булыжника. Голос старика был лишен подобострастия; в нем звучала не мольба, а достоинство виновного, готового держать ответ. Обращение его было к самой горе, к древней силе, что старше всех законов, чей извечный покой был попран шумом и спесью.
Ильдар-агай сделал паузу, чувствуя ледяное дыхание Аждахи на своем лице, и затем добавил, вложив в эти слова всю свою скорбь и понимание:
— И особенно... прости того одного. Чье сердце было полно гордыни, а разум — пустыней. Этот человек принес сюда не железо — он принес сомнение в твоей силе. Дай ему... дай ему шанс, Аждаха-эй. Не отнимай жизнь, а позволь его глазам увидеть руины его самонадеянности. Позволь душе того человека осознать меру своей ошибки.
Золотые очи, неподвижные, как расплавленная руда в сердце скалы, пылали в тумане, не мигая и не выдавая ни мысли, ни решения. Казалось, сама вечность затаила дыхание, замерла в ожидании этого безмолвного диалога. И тогда гул, который еще мгновение назад ворочал землю под ногами, дрогнул. Он не смолк сразу, а стал отступать — тяжелый, неохотный, словно вбираемый в недра самой горы. Вместе с ним попятилась и тень Аждахи, не растворяясь, а утолщаясь и уходя вглубь пелены, унося с собой леденящую душу пустоту.
Туман заколебался, будто подхваченный титаническим, всепоглощающим вздохом. Он терял свою зловещую плотность, из стены превращаясь в рваные космы, а затем и в прозрачную кисею. Он струился, уползая с поляны, как живой, обратно в лощины, к подножию спящих гор, послушный беззвучному зову. Напряжение, сковывавшее людей, не лопнуло, а стало медленно истекать, как уходит боль. Сначала сквозь прорехи в пелене робко проступили одна-две звезды, а затем и луна, холодная и безразличная, озарила жуткую, но уже окончательную картину разрушения. Тишина, что пришла на смену гулу, была оглушительной.
6. Искупление
Под светом фонарей, которые наконец осмелились включить, открылось сюрреалистическое зрелище: горы сплющенного, скрученного, бесформенного металла. Казалось, кто-то гигантской рукой смял бульдозеры и экскаваторы, как ребенок мнет фольгу.
И посреди этого хаоса, на обломке кабины, сидел человек. Андрей Петрович. Его дорогой комбинезон был изорван в клочья, лицо покрыто сажей и мелкими ссадинами. Всего за одну ночь его волосы стали абсолютно седыми. Он сидел, сгорбившись, и безучастным взглядом смотрел куда-то в пространство перед собой. Когда к нему подошел прораб, он медленно поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни осознания чуда — лишь пустота и глубокая, всепоглощающая усталость.
— Андрей Петрович, вы живы! Что... что это было? — залепетал прораб.
Менеджер медленно перевел на него взгляд, и в его зрачках что-то щелкнуло. Но не память о
