случившемся, а что-то иное.
— Проект... — его голос был хриплым и безжизненным. — Проект закрыть. Нерентабельно.
Инженеры переглянулись. В этой ситуации, среди искорёженного металла и всеобщего шока, сухие, деловые фразы прозвучали дико и неуместно. Это было так же нелепо, как обсуждать смету во время землетрясения.
— Геологические риски недооценены, — продолжил Андрей Петрович тем же ровным, лишенным эмоций тоном опытного менеджера. — Сейсмическая активность аномальная. Логистика чрезмерно усложнена. Себестоимость добычи превысит рыночную в три раза. Инвестиции не окупятся. Решение окончательное. Я... я доложу об этом. Обязательно. Я уже всё посчитал...
Голос его, произнося эти последние слова, стал срываться, терять деловую четкость, становясь тише и неувереннее. Казалось, звук собственных фраз наконец-то прорвал плотину в его сознании. Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно лишь его учащенное, сбившееся дыхание. Взгляд, уставленный в одну точку, дрогнул, затуманился. И тогда на него накатило.
Не крик и не вопль, а тихая, сокрушительная истерика, обращенная внутрь. Его плечи затряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, словно от лютого холода. По его испачканному сажей лицу, размывая грязь, прокатились редкие, тяжелые слезы. Он не рыдал, а будто исторгал из себя остатки той чудовищной уверенности, что только что держала его на плаву. Он сидел, бессильно содрогаясь, посреди металлических руин — окончательно разбитый, но наконец-то живой человек, а не автомат, выдающий отчет.
7. Цена тишины
На следующее утро вода в колодцах стала чистой, как хрусталь, и в её холодной глубине снова отражалось небо. Официальный вердикт пришел из Москвы быстро: проект заморожен «в связи с комплексом непреодолимых экономических и геологических рисков». Формулировки были сухими, точными и словно списанными с того отчета, что навсегда запечатал себя в сознании Андрея Петровича. Через неделю его отозвали, и он уехал, не прощаясь, глядя перед собой тем остекленевшим, немигающим взглядом, в котором читалась лишь всепоглощающая необходимость забыть.
Ильдар-агай вечером сидел на завалинке, ощущая под ладонью шершавое, теплое дерево. Его старый взгляд был обращен к горе. Закат разливал по её склонам багрянец и густую синеву, и в этом величавом спокойствии не было и намёка на вчерашний гнев. Тишина, полная понимания и древнего покоя, снова воцарилась в долине. Не та тишина, что бывает до бури, а та, что наступает после — насыщенная, глубокая, очищающая. Внук, сидевший рядом, спросил: «Олатайым, был килмешәктәр бер ҡасан да кире ҡайтмаясаҡ? — Дедушка, эти пришельцы больше никогда не вернутся?»
Старик медленно повернул к нему лицо, и в его глазах светилась не просто усталость, а знание, выстраданное веками. «Бөгөн түгел, балам, — тихонько ответил он. — Иртәгә түгел. Тик ҡайтыу юлы оҙон булыр. Улар өсөн. — Не сегодня, не завтра. Но обратный путь будет долгим. Для них».
Аждаха уснула. Гора простила. Тыныслыҡ — тишина и покой — вернулись в долину. Но память о цене, которую она может потребовать за гордыню, осталась навсегда. Она была вмёрзшей в землю сталью на окраине посёлка, в притихших разговорах местных жителей и в седине одного циничного прагматика, который навсегда остался заложником безупречного, спасительного отчета, ставшего его личной тюрьмой. Покой был восстановлен. Но урок был высечен в камне и в сердцах.
