бы ни случилось. Ты больше, чем обычная женщина. Ты - бессмертная душа этой земли. Московиты не смогут причинить тебе зла, и никто не сможет. Только, умоляю, не забудь меня! Иначе - я пропал!..
Он повернулся и, не оборачиваясь на Марту, быстро заскользил среди сероватой зелени сбегавшего к воде ивняка. Вскоре до Марты долетел приглушенный плеск воды. Ей хотелось целовать эти звуки и примятую его сапогами траву. Московиты раздвигали ветки где-то совсем близко. Страшно не было. Она с усилием повернулась, чтобы встретить их взглядом.
Глава 14. ВОЛЯ ФЕЛЬДМАРШАЛА
Борис Петрович Шереметев, раздраженно ворча, выбрался из рыбачьей лодки, черпнул воды ботфортами, оперся на плечо денщика и кое-как добрел до берега. Полковник Вадбольский с обвязанной окровавленной тряпицей головой встречал его, не смея поднять виноватых глаз, окруженный поредевшей кучкой офицеров.
- Что, Ян Владиславович, по башке получил? - грубовато спросил Шереметев. - Поставь свечку своему ангелу-хранителю, что вовсе убило! Как же ты мог до этакой конфузии допустить?
Полковник не ответил и только еще ниже опустил голову. Он и сам понимал, что оправдаться ему нечем. Однако Шереметев знал, что изменчивая воля бога войны, кровожадного Марса, слишком часто оказывается сильнее храбрости и воинского умения.
- Ладно, не кручинься, - фельдмаршал позволил себе фамильярно хлопнуть своего полковника по плечу. - Добыл Мариенбург на шпагу, и Богу слава, а великому государю - виктория. Век бы городов больше на шпагу не брать!.. Велик ли урон в десанте?
- Не сочли еще, - тихо ответил Вадбольский. - Раненых до двух сотен на плотах отправлено. Побитых насмерть, верно, немногим меньше будет. Иных еще из озера не выловили. Из моего полка более всего народу побито, и охотников из других полков немало, и чухны несколько человек...
- А резню пленных как попустил, господин полковник? - строго, но скорее деловито, чем угрожающе, спросил фельдмаршал.
- Моя вина, господин фельдмаршал, - не стал оправдываться Вадбольский. - Извольте меня наказать согласно воинскому артикулу.
- Согласно воинскому артикулу тебя за такие дела у стенки стрелять надобно, Ян Владиславович, и тебе это ведомо! - проворчал Шереметев. - Полковников же добрых у нас и без того мало, так что не дразни меня.
Помолчал и добавил:
- По кампании получишь от меня, в память сей баталии, шпагу с инскрипцией: "За Мариенбург". Всем господам офицерам и сержантам, что были в десанте - по доброй шпаге. Солдатушкам - сегодня же по рублю денег жалую, а капралам и охотникам чухонским - по два, столько же раненым и увечным. А кого убило - тому Царствие Небесное!
Фельдмаршал снял шляпу и истово перекрестился на выложенный вдоль берега длинный ряд мертвецов. Офицеры и солдаты, стоявшие поблизости, последовали его примеру. Крестились кто троеперстием, кто, по старине, - двоеперстием, а католик Вадбольский - горстью. Шептали: "Со Святыми упокой!", со скупой слезой поминали друзей, с которыми сжились в учении и в походах, и молча радовались, что сами пока живы.
- Много ли полону взято? - спросил Шереметев, давая понять, что дань павшим отдана и пора вершить государево дело.
- Обывателей миаринбургских всякого звания - сотен пять. Наши их не били, один только бургомистр багинетом заколот, да несколько человек камнями пришибло, - ответил краснолицый секунд-майор, ведавший сбором пленных. - Свейских воинских людей взято на сей час до сотни, и будет много больше. Иные до сих пор по кустам и камышам хоронятся, так наши их имают и приводят. Офицеры вживе все, комендант среди них. Сидят за крепким караулом.
- Веди! - коротко приказал Борис Петрович.
Он едва удостоил взглядом уныло сидевшую на лугу перед покосившейся надворотной башней кучку пленных шведских солдат, в которую его пехотинцы то и дело тычками и прикладами заталкивали пойманных беглецов, едва скользнул глазами и по толпе горожан, напоминавшей вязкое болото страха и отчаяния. Неожиданно твердым шагом, даже не хромая, фельдмаршал направился туда, где, окруженные наставленными багинетами, понуро стояли офицеры мариенбургского гарнизона. Увидев своего полководца, русские сделали фузеями на караул, а шведы приосанились, пытаясь придать себе гордый и независимый вид. Пыхтя от негодования, навстречу Шереметеву выкатился майор фон Тиллау.
- Я имею честь принести вам категорический протест, герре командующий! - одутловатое лицо коменданта Мариенбурга побагровело от ярости. - Как ваши люди посмели?! У нас, офицеров Шведской короны, забрали шпаги и держат за караулом, словно простых солдат! Доблестного лейтенанта Уппландского полка герре Хольмстрема ваши мерзавцы жестоко избили и связали, что совершенно недопустимо между благородными воинами!
Борис Петрович вдруг размашисто шагнул вперед и коротко, словно кот лапой, треснул коменданта кулаком по слюнявым толстым губам. Затем поймал его за воротник и встряхнул со всей силой, словно желал выбить из этого надутого чванством бурдюка душу. Московские солдаты и офицеры злорадно захохотали. Комендант только лицом пожелтел, и его голова жалко моталась взад-вперед.
- Как ты смел, разбойник, воровским обычаем взорвать пороховые погреба, когда капитуляция была уже уговорена? - угрожающим свистящим полушепотом проговорил Шереметев прямо в лицо фон Тиллау. - От того много христианских душ побито, и всякая - на твоей черной совести!
- Позвольте, я не мог знать... Это несколько нижних чинов по своему произволу подняли арсенал на воздух, - срывающимся голосом залепетал комендант, с которого разом слетела вся спесь. Он прекрасно знал, какую кару уготовили обычаи войны нарушившему капитуляцию гарнизону - смерть!
Однако Шереметев только брезгливо отшвырнул коменданта от себя и презрительно процедил:
- Этого борова - в железа! Держать отдельно от всех, пока великий государь не решит его участь. Капитуляция, порушенная злодейским умыслом свейских начальных людей, недействительна более. Здешний гарнизон задержать в плену с другими воинскими шведами. За вычетом одного молодца...
Лейтенант Хольмстрем со скрученными за спиной руками, сидел поблизости на траве под строгой охраной двух московитов. Его светлые усы запеклись в крови, левый глаз заплыл, нос безобразно распух от крепкого удара, но держался он по-прежнему смело и вызывающе. Когда Борис Петрович приблизился к нему, храбрец-драгун нехотя поднялся, гордо расправил плечи (что было нетрудно из-за стянутых веревкой локтей) и выставил одну ногу вперед. Всем своим видом он демонстрировал грозному вражескому командующему, что ничуть его не боится.
- Видел я в зрительную трубу, как ты моих ребят уложил, как ловко один против многих рубился, - на сносном немецком языке произнес фельдмаршал, и даже похвалил пленного: - Знатный ты рубака! Научишь моих драгун клинком такие же чудеса выделывать! Награжу по заслугам...
Хольмстрем гневно встряхнул давно нечесаной шевелюрой:
- Я офицер Его Величества Карла Двенадцатого, и не принимаю от врага предложений о службе!
Шереметев тяжело глянул на него в упор:
- Ты не понял. Это не предложение. Это приказ!
- Я не выполняю приказы московитов! - вспыхнул лейтенант.
- Ладно, ежели так, - спокойно ответил Шереметев. - Тогда отдам тебя чухонцам, которые в моем войске охотниками. Шведов они больно жалуют! Знаешь, чем они тебе почесть отдадут? Выдерут из первого же забора толстый да тупой кол, и в задницу тебе засадят. А потом торчком поставят и в землю вкопают - вот он тебе все нутро и пропорет да сверху выйдет. Ты не бойся, малый! На колу, говорят, долго живут. Иные - день, а иные и подолее! Ну что, согласен теперь моих молодцов драгунскому ремеслу обучать?
Хольмстрем подавленно кивнул. Жестокий обычай латышских повстанцев был ему хорошо известен, и не было оснований полагать, что страшный Шереметис не выполнит своей угрозы.
- Вот и ладно! - просветлел лицом Борис Петрович. - Адъютант, как тебя там? Гришка Марков сын! Забери-ка этого молодца и первым делом сведи к лекарям, чтоб рожу его побитую обиходили. Затем накорми и водки дай, сколько спросит, а ты, недоросль, напиться не моги! Головой за него отвечаешь, чтоб не убег. Завтра день ему спать, а потом - деревянную шпагу в руки и в драгунский фрунт! Сам хвостом за ним ходи. Ты, Гришка, со шпагой ловок, смотри, чтоб учил этот швед наших ребятушек не за страх, а за совесть!
- Слушаю, господин фельдмаршал! - вытянулся перед командующим молоденький подпоручик, а затем сурово повернулся к Хольмстрему: - Эй, ты, синебрюхий! Ходи за мной и не балуй, а то сталью защекочу! Ведите его, ребята!
Фельдмаршал удовлетворенно проводил глазами согнувшуюся и поникшую фигуру в синем мундире. Оставалось еще одно государево дело, после чего можно было предоставить разрушенный Мариенбург его судьбе. Приняв, наконец, из рук верного денщика свою палку, Шереметев направился к толпе горожан. Усталый глаз не выбирал среди этой грязно-многоцветной массы лиц и образов. А, быть может, Борис Петрович и сам не хотел встречать опустошенных взглядов людей, привычную мирную жизнь которых он со своим войском только что превратил в руины. С тех стародавних пор, как война гуляет по земле, таков был удел тысяч городов, начиная с ветхозаветного Вавилона и мифического Илиона-Трои. Шереметев не мог и не хотел ничего менять в заведенном не им порядке вещей. Но где-то в глубине огрубевшей с годами души все равно притаился не то чтобы стыд, - неловкость.
- Обыватели Мариенбурга! - обратился фельдмаршал к горожанам. - Дома и хозяйства ваши порушены взрывом, который учинили шведские солдаты. Зачем вы сразу не открыли ворота российскому войску и тем не спасли себя и свое имение? Вы же безумно оказали отпор, и ныне сами повинны в своих бедах. Покамест объявляю вас всех военнопленными! Хлеб и пристанище вы найдете в лагере войска великого государя Петра Алексеевича, где не будете терпеть никакой обиды. Далее судьбу каждого решат отдельно. Которые из вас искусны в ремесле или в торговом деле, поедут за моим войском на Москву. Женам же их и детям дозволено следовать за ними, и никто разлучен не будет. Если будете честно служить великому государю, узнаете его щедрость к чужеземным мастерам. Остальных пустим на волю и дадим в дорогу до Риги припас. Уповайте на милость Божию и слушайтесь приказов моих начальников, которые к вам будут приставлены. Ныне же спокойно ждите, пока за вами придут плоты. С собою забираю лишь одного человека и семейство его. Эй, подать мне государево письмо про этого ученого священника!
Один из офицеров расторопно сунул в руки фельдмаршалу бумагу. Насупившись, Борис Петрович огласил волю московского царя:
- Милостью великого государя всея Великая и Малая и Белая России Петра Алексеевича по челобитию ливонского дворянина и верного нашего слуги Иогашки Паткуля даруется свобода мариенбургскому пастору и книжнику Эрнсту Глюку, а с ним жене его Христине, сыну Эрнсту, дочерям Катарине, Анне да Лизавете. Волею государя следовать немедля тому Эрнсту Глюку с семейством на Москву для заведения книжного и всяческого учения. Ежели же будет супротив государевой воли отрекаться, брать его за строгий
