офицеру, тот сейчас же приказал открыть рогатки и с несколькими солдатами направился вглубь лагеря.
- Уппланд драгонер регементе, Мариенбург! - выкликал он на ломаном шведском языке.
Порфирич вернулся к Марте, достал из-за голенища короткую глиняную трубочку и удовлетворенно закурил.
- Пожди, девонька, сейчас что-то да решится, - утешающее улыбнулся он Марте.
При виде кучки людей в знакомых синих мундирах, приближавшихся к ограде в сопровождении русского офицера, у Марты томительно защемила сердце. Она лихорадочно искала глазами среди драгун знакомую фигуру Йохана. Как мало их осталось от гордой, блестящей роты, стоявшей в ее городе постоем! Человек двадцать, или даже меньше... Марта знала всех в лицо, со многими была знакома... Но нет, его здесь не было, Йохана не было среди них! Не чувствуя под собой ног, девушка полетела навстречу пленным друзьям мужа, еще на бегу крича:
- Ребята, Йохан! Умоляю, скажите, кто-нибудь видел моего Йохана?
Здоровенный капрал Олаф, тот самый, который когда-то силой уводил ее с места расстрела бедняги Яниса, на сей раз заботливо поддержал Марту, чтобы она не упала. На заросших щетиной угрюмых лицах уппландцев она увидела то выражение стыда и скорби, с которым солдаты обычно приносят весть о смерти своего товарища его женщине, как будто сами виноваты в том, что остались живы. Сердце, едва исполнившееся надеждой, оборвалось.
- Говорите... - это слово, сорвавшееся с побелевших губ Марты, прозвучало как предсмертный вздох.
- Вот, Ларс видел. Он расскажет.
Невысокий солдат с толсто перевязанной тряпками разутой ногой, опиравшийся на плечи товарищей, хрипло заговорил, не поднимая глаз:
- Все очень плохо, Марта... Я хочу сказать, хуже не бывает. Я сумел переплыть озеро и встретил Йохана в камышах, на этой стороне. Мы вместе прятались там до темноты. Мы хотели пробраться между патрулями московитов и выбраться на волю. Мы ползли... Нам удалось пройти через их лагерь. Но тут собаки, которые пасут у московитов в обозе скотину, учуяли нас и разбрехались... Будь проклята сука, которая их выщенила! Мигом принесло десяток московских драгун верхами. Нам бы отлежаться в траве, но до леса оставалось всего ничего! Мы думали - уйдем. Побежали к опушке. Они стали стрелять. Я видел, как в Йохана попали и как он упал, а к нему поскакали двое врагов. А потом и меня подстрелили - вот, в ногу! Московиты схватили меня, и когда волокли в лагерь, к ним присоединились те двое, что бросились к Йохану. Они вытирали свои палаши, Марта. Они зарубили Йохана...
Наверное, женщине теперь следовало разразиться безутешными рыданиями, или страшно закричать и забиться в истерике, или упасть в обморок. Но Марта вдруг упрямо вскинула голову, и глаза ее были сухими.
- Ты ведь ты не видел, как они рубили его, Ларс! - твердо произнесла она, - Ты ведь не видел Йохана мертвым.
Ей больше не хотелось ничего слушать. Она резко повернулась и пошла прочь, неся свою надежду, словно хрупкий сосуд, который вот-вот выпадет из рук и разобьется вдребезги. Ее оставалось очень мало, этой надежды, но она все еще теплилась на самом дне души, словно маленький живой зверек, затаившийся в глубине огромной ледяной пещеры...
Денщик Порфирич и высокий капитан из охраны пленных догнали ее и взяли под руки. Это было очень кстати: у тела Марты сил оставалось явно не больше, чем у ее души, и ноги были готовы вот-вот подкоситься. Провожая девушку обратно - на квартиру Шереметева, денщик молчал, но то и дело сочувственно вздыхал и покряхтывал. Смерть, вернее всего, прибрала ее несчастного мужа. Как видно, бедняжка все не может смириться, но с костлявой безносихой, увы, не поспоришь! Царствие ему небесное, шведу этому! Хороший, как видно, был человек, раз она его полюбила. Порфирич, с младых годов подвизавшийся вместе со своим барином на войнах и в дальних странствиях по государеву делу, хорошо усвоил на собственном опыте: люди всякого языка и разной веры в страдании и смерти схожи, словно братья. Всем им одинаково больно, одинаково страшно, и кровь у всех - красная...
Вечером Шереметев пришел на квартиру поздно, мрачный, словно туча. Вернувшиеся разъезды докладывали, что в Риге и иных крепостях шведские воинские люди сидят крепко, на шпагу не взять. Ждут на сикурс самого короля Карла с великим войском. Значит, не избежать худшего. Придется уходить назад, на Псков и Новгород, пуская за собой по всему ливонскому краю "красного петуха", руша все, что можно разрушить, уводя с собой всех, кого можно увести. Оставить за собой вместо цветущего края пепелище, на котором не прокормиться шведскому войску, отгородить им российские рубежи от жестокого врага. Чухонцев, которые добром к войску пристали, прогнать будет обидой, они пойдут с обозами под защитой драгун и казаков. Да только этого ли ждал от Шереметиса местный простой люд, который величал его освободителем? Теперь иные дела пойдут у его войска с чухной, и, глядишь, завтра здешние повстанцы, которые прежде воевали со шведами, обратят оружие против московских служилых людей. Придется для устрашения вешать тех, кого еще вчера почитал союзниками.
Шереметев с трудом, словно мысли навалились тяжким бременем, отстегнул шпагу, снял треуголку и кафтан. Ужинать он не стал, выпил только стакан вина и велел звать Марту к себе.
- Пожалей девку, боярин! - попытался возразить Порфирич. - Мужика ее, по всему, наши порубили. Сидит и молчит день-деньской, как не своя. Пущай прежде оклемается!
- Разговорчив стал! - прикрикнул Борис Петрович. - Зови, тебе говорю!
И прибавил, чтобы не обижать старого слугу:
- Коли так сидеть будет, вовсе не оклематься может! Жалеть всех - жалелки не хватит: у меня войска сколь тысяч душ...
Марта вошла, до белизны сцепив поверх передника исцарапанные пальцы и молча поклонилась фельдмаршалу. Взгляд ее был упрямым и отрешенным. Такой взгляд Шереметев не раз видел у не желавших отвечать пленных, у тех, которые уже не ждали ничего хорошего. Он невольно насупился и посмотрел угрожающе, будто на пойманного казаками шведского рейтара. Девушка смело встретила этот взгляд. Борису Петровичу вдруг стало стыдно. Не перед этой "мариенбургской девой", как он про себя окрестил Марту, а просто стыдно, непонятно отчего. Он разгладил грозную складку между косматыми седеющими бровями и сказал как можно мягче:
- Послушай меня, дочка. Я буду говорить с тобой только по-русски, а ты понимай и учись отвечать так же. Пригодится.
Марта все так же молча кивнула.
- Слыхал о мужике твоем, - Шереметев мелко перекрестился. - Ну, упокой его душу!
- Он жив, - впервые разлепив спекшиеся губы, ответила Марта и тотчас поправила себя: - Он, может быть, жив.
- Ну, может - не может, Бог ведает, - проворчал Шереметев. - Да только не дело тебе кручину свою нянчить. Как Господь старшего моего сыночка, свет Константина, во цвете младости к себе призвал, супруга моя так говорила: "Руками трудиться надобно, чтобы горе свое понести сил достало". Все рукодельничала, слезой рукоделье мочила...
Борис Петрович тяжело опустил голову и вдруг показался Марте просто несчастным и смертельно уставшим немолодым человеком. Наверное, где-то в глубине, под расшитым галуном фельдмаршальским камзолом и броней души, он был именно таким. Она почувствовала жалость и участие.
- Ваш сын теперь на небесах, господин фельдмаршал! - сказала Марта, путая польские, малороссийские и русские слова. - А мой Йохан жив.
- Пусть так, - легко согласился Шереметев. - Стряпать, стирать, я чаю, умеешь?
- Я не чуждалась никакой работы в доме моего воспитателя, пастора Глюка.
- Вот и славно. Сегодня повечеряешь, поспишь, а завтра спозаранку поступай под начало к моему Порфиричу. Будешь, перво-наперво, служанкой. На довольствии харчем и деньгами, ясное дело. В моем доме никто задарма хлеба не ест!
- Господин фельдмаршал, я не хочу отягчать вас заботами о себе, - как можно более почтительно сказала Марта. - Я бы хотела вернуться в Мариенбург. Я должна ждать там своего мужа...
- И думать забудь! - резко ответил Шереметев, и в голосе его зазвучало раздражение, словно он говорил с непослушной маленькой девочкой. - Со мной на Москву пойдешь. Ишь, чего удумала: девка, одна, да на руинах, а вокруг лихих людей и беглых солдат - пруд пруди! Пропадешь здесь. На Москву пойдешь, я сказал! А мужик твой, коли жив, конечно, и коли любит тебя, все едино сыщется. А нет - другого себе найдешь, еще краше, еще лучше! Ты молода...
- Тогда я убегу! - голос Марты вызывающе зазвенел.
Шереметев улыбнулся. Эта упрямая, колючая девчонка положительно нравилась ему. Настоящая полячка, знавал он таких в младые лета! Но, подавив улыбку, Борис Петрович произнес строго:
- Из моего плена и здоровому мужику не сбежать, не то что тебе, дочка. Покорись добром, а то силой смирю. Недосуг мне с тобой! И брови не супь, не надо. После спасибо мне скажешь! Ступай спать. Тебе завтра немало работы сыщется.
Марта холодно поклонилась и вышла.
Шереметев потянулся за сулеей с вином, налил себе стакан, потом - второй денщику и глазами указал ему на лавку подле себя. Порфирич присел на краешек, скромно, но с достоинством. Барин и слуга чокнулись и молча выпили, как давние друзья, которые давно знают друг о друге все.
- Что мыслишь, старый? - спросил Шереметев. - Сбежит?
Порфирич для солидности пожевал губами и веско молвил:
- Могет! Эта все могет!
- А ты последи, чтоб не смогла. Бес ее искушает, и имя тому бесу - Амур. Я тебя, Порфирич, знаю: коли ты схочешь, сбежит девка. Погибнет она, когда сбежит, это как пить дать. Так ты, Порфирич, захоти, чтоб не сбежала. От тебя и мурзы татарские, и полковники польские не уходили. Не как холопа, как друга-приятеля тебя прошу.
Слуга лукаво прищурился:
- А что тебе в ней, батюшка Борис Петрович?
- Батюшка, - проворчал Шереметев. - Какой я тебе батюшка? Оба мы с тобой дедушки! Сам не знаю, Егор Порфирич, что мне в многоязыкой этой. Вижу в ней... нечто! Сказать не могу, что. Только не обычная это девка, путь ее ждет долгий, высокий. Подсобим ей сейчас - Божьей воле подсобим.
Глава 18. ОТКРОВЕНИЕ ПАСТОРА ГЛЮКА
Для пастора Глюка падение Мариенбурга стало кошмаром. Кошмаром, который он сам приближал и которому отчасти способствовал. Теперь он не мог без угрызений совести, тайных и явных мук вспоминать о своих сношениях с русским двором и о надежде на то, что московиты освободят его народ от власти Шведской короны. Шведы ушли, но освобождение не наступило. Пришла другая власть - быть может, еще более суровая и жестокая, чем предыдущая. И дело было не в старике Шереметеве, в котором, при более тесном общении с ним, пастор Глюк обнаружил и благородство, и даже некоторое великодушие, и не в солдатиках-московитах, которые могли быть и лютыми - хуже хищных зверей - и добрыми и растерянными, словно дети. Русские офицеры тоже (при более тесном общении с ними) обнаруживали достойные уважения свойства ума и характера.
Но все они, эти странные московиты, чего-то боялись больше, чем страданий, лишений и даже смерти. И ради этого страха, именуемого "государевой службой", они готовы были сжигать деревни по всей Ливонии, лишать крестьян крова и пропитания, и так жестоко обходиться с беззащитными людьми.
