улыбнуться, слегка смягчая драматизм положения. - Но как вы сумеете выбраться?
- Положись на меня, матушка, а о большем не любопытствуй! - процедил Хольмстрем. - Было время, когда я спокойно доверил бы жене своего друга Марте Крузе любую диспозицию, но позволь не доверять планов побега будущей супруге монарха вражеской державы!
Даже в полумраке Екатерина увидела, как в глазах бывшего лейтенанта ярко блеснул сатанинский огонь ненависти:
- Поклонись от меня своему бешеному Бон-Бом-Диру Питеру, когда его снова занесет сюда! Передай, что он задолжал мне жалованье года за три! Но я прощаю ему, потому, что денег за предательство мне не нужно... И очень сожалею, что так и не решился заколоть его на уроке фехтования!!
Екатерину обдало такой осязаемой волной ярости, отчаяния и обиды, что она невольно отшатнулась. Так вот, что скрывал столько лет этот друг ее юности, казавшийся столь преданным. Однако Хольмстрем сам спешил раскрыть перед нею все тайны, столько времени бурлившие в его душе.
- Слушай же, Марта!.. Назову тебя так! Поначалу я уважал и любил тебя, как сестру, не мог бросить одну среди этих московитов. Потом ты карабкалась наверх, все выше и выше, и уже не было тебе нужды в моей защите... Я же все не мог отлепиться от тебя потому, что знал: вернусь я в Швецию, и наши повесят меня за измену. И правильно сделают! Стоит только раз испугаться смерти, и это входит в привычку. Но теперь мне больше не страшно. Старый друг Йохан отучил меня от страха! Прощай!
Он резко, зло повернулся на скрипнувших каблуках и, бренча ножнами шпаги, вышел. Екатерина еще успела заметить, как в дверном проеме он, походя, обнял фрейлину Скоропадскую и сказал ей что-то, а та только печально поникла головой.
Йохан задержался еще на мгновение, уже совсем далекий, словно сторонний наблюдатель чужой жизни. Помедлил немного, и, уколов усами, коротко и горько поцеловал Екатерину в губы.
- Постой! - удержала его она. Быстрым движением стянула через голову медный материнский крестик на тонкой цепочке, с которым не расставалась даже когда была крещена в православие, и, тихонько бормоча: "Спаси и сохрани!", надела его на шею Йохану.
- Храни тебя Бог, Йохан... Мой Йохан! Теперь уходи. Душа бедной Марты из Мариенбурга пойдет сейчас с тобой. Останется царица Екатерина Алексеевна. Никому нет дела, если у нее вовсе не будет души!
...На рассвете к борту ганзейского фрегата "Герб Гамбурга", покинувшего Большой порт Санкт-Петербурга, подошла быстрая четырехвесельная шлюпка. Двое мужчин, сидевших в ней, гребли изо всех сил, скинув кафтаны и оставшись только во взмокших от пота рубахах. Морской ветер трепал их волосы.
Капитан корабля, тучный краснолицый немец в слишком роскошном для моряка парике, вынул изо рта фарфоровую трубку и толстым пальцем поманил вахтенного офицера:
- Фридрих, распорядитесь спустить шторм-трап! Вот и наши храбрые шведские беглецы. Потрудитесь принять их на борт и немедля проводить в тайную каюту за канатным ящиком. Пусть затем боцманмат Клаус обвяжется канатом, спустится в шлюпку и пробьет ей дно. И концы в воду, как говорится! Жаль, право, жаль топить такой отменный ялик, но герр Хольмстрем уплатил за все царскими ефимками . Уговор для негоцианта дороже денег, всегда помните об этом, Фридрих!
Глава 10. САННЫЙ ПУТЬ К СУДЬБЕ
Зима 1710 года ворвалась в Санкт-Питербурх подобно жестокому захватчику. Легионы лютых метелей понеслись по Невской перспективе, словно гигантские всадники в белых плащах, заметая дома по самые окна тяжелыми сугробами колючего снега, закрывая все пути заносами. Синий лед сковал Неву своими оковами, словно узницу, приговоренную томиться в холодном заключении до самой весны. У Кронштадта и в Большом порту вмерзали в заледеневший рейд недостроенные корабли задуманного Петром флота. Мастеровые, солдаты и матросы спасались от холода в худых бараках и промозглых землянках, быстро сжигая малый запас скудно отпущенных им дров. С приходом холодов на истощенных людей вновь накидывались непонятные болезни, от которых начинался нутряной кровавый кашель, ноги покрывались язвами, а голова - коростой. За десять дней, много - за две недели человек выгорал весь и ложился в неуютную холодную постель безвестной могилы - на вечный отдых от честных трудов в государевом деле... Обозы с припасами тянулись в город все лето, а с приходом холодов вновь было не достать ни топлива, ни хлеба, ни солонины, ни водки. Зато большой губернаторский дом Александра Данилыча Меншикова, назло холодам и лишениям, сверкал яркими огнями и всякий вечер оглашался бравурной музыкой. Герой Полтавы, Лесной и Калиша, новый генерал-фельдмаршал российский, давал пышные приемы в роскошных залах, и большой стол его ломился от яств и напитков самых изысканных. Застигнутые зимой в Санкт-Питербурхе иноземцы и офицеры гарнизона являлись к нему попросту набить брюхо и согреться, ибо наесться досыта нельзя было ни в каком ином месте молодого города. Александр Данилыч слыл хлебосольным хозяином и привечал всех, не чинясь званиями и достоинством.
Екатерина часто посещала нарочито веселые приемы в меншиковском доме, тем более, что с его хозяйкой их связывала добрая память о "бабьем царстве" царевны Натальи Алексеевны в Преображенском в давние счастливые времена. Супруга губернатора Дарья Михайловна, впрочем, едва принимала участие в буйных увеселениях своего мужа. Бледная и исхудавшая от горя, она проводила почти все время у постели маленького сына, алексашенькиного первенца, тяжко заболевшего с приходом зимы и таявшего, словно восковая свеча. "Приезжай жить в дом наш, Катенька! - часто звала она Екатерину. - Доченек своих привози, а то, не приведи Господи, и они, пташки малые, расхвораются во дворце вашем холодном, всеми ветрами продуваемом. У нас с Алексашенькой куда как уютно! Вместе доглядим ангелочков наших, Господь их не оставит. И мне, горемычной, чай, веселее будет!"
Летний дворец, в котором обреталась Екатерина с дочками, с началом зимы действительно окончательно утратил вид жилого помещения. По углам комнат выступал иней, ледяные сквозняки по-хозяйски гуляли по коридорам, а топившиеся день и ночь камины могли создать лишь обманчивую иллюзию тепла непосредственно перед собою. Там, при их нервном свете, и прижимались друг к другу, зябко кутаясь в громоздкую соболью шубу, Екатерина и ее маленькие дочки - трехлетняя Анхен и годовалая Лизхен. Комнатные девушки и кормилицы, закутанные в пуховые платки, окружали их, защищая от сквозняков своими телами, словно верные солдаты на поле брани - своего полководца. Тревожные раздумья о том, как ее малютки переживут эту страшную зиму, терзали Екатерину, словно злобный белый медведь-ошкуй, живущий на крайнем севере огромных владений царя Петра... Еще мучительнее была тревога за жизнь третьего существа, которое только-только начало набираться сил в ее утробе, чтобы, если верить лейб-медикусу Эрскину, появиться на свет месяцев через семь-восемь...
Итальянский зодчий Доменко Трезини, от которого остался только торчавший из воротника овчинного тулупа посиневший от мороза нос, удрученно расхаживал вокруг своего злополучного строения и, призывая в свидетели многочисленных святых, почитаемых на его солнечной родине, клялся, что не учел разрушительную силу морозов российских. С приходом весны он начнет капитальную перестройку дворца, усилит несущие стены, утеплит кирпичную кладку "подушкой" из досок и пеньковой пакли, распорядится разобрать и сложить заново всю систему каминов...
Незадолго перед Рождеством горе пришло в дом генерал-губернатора Меншикова. Господь призвал к себе его малютку-сына. Екатерина привыкла к постоянным слезам и жалобному плачу Дарьи Михайловны Меншиковой, своей давней подруги Дашеньки. Потому от страшного, мертвого молчания оцепеневшей, словно мраморная статуя, Даши над маленькой холодной могилкой ей стало по-настоящему страшно. Не имея сил спасти опустошенную душу Дашеньки, Екатерина, как могла, пыталась спасать ее тело - укутывала непокрытую голову подруги горностаевым капотом, растирала ее твердые ледяные руки, пыталась отогреть поцелуями белые, как снег щеки... Александр Данилыч, наоборот, неумело и горько плакал, сам стыдился своих слез, но не мог унять их.
- Страшно караешь, Господи! - захлебываясь, бормотал Меншиков. - За окаянство мое, за воровство неуемное! За то, что душ православных бессчетно погублено мною на месте сем проклятом! За град сей греха и порока, на костях людских мною зиждимый! Сыночка моего, Господи, взял... Единого! Душу младенческую, чистую, к себе призвал от меня, грешного, преступного...
И рукой, унизанной драгоценными перстнями, второй человек в государстве Российском исступленно бил себя по лицу, не замечая, как до крови ранит кожу бриллиантами...
Прошло несколько дней и осунувшийся, подурневший Меншиков явился к Екатерине, одетый, как в дорогу.
- Испросил я у государя, Катерина Алексевна, дозволения на театр войны вернуться. В Польшу еду, к войскам своим, Балтийское Поморье у шведа воевать, - глухим, незнакомым голосом произнес он.
- А Дарью Михайловну как можешь оставить? - горько упрекнула его Екатерина. - Ведом мне хорошо обычай твой скверный, Данилыч... Но что сейчас решишься ты бросить ее, многострадальную, я и помыслить себе не могла!
Меншиков оскалился - на его испитом лице это, должно быть, означало улыбку.
- Не спеши облаять меня, не знаючи, Катерина Алексевна. Дашку, печальницу, с собой увезу. Как ее в этом доме оставить?! Пускай при мне на баталиях будет, как верная Беллона при Марсе! Авось, выдует вольным ветром скорби ее великие... И мои - тоже!
Екатерина с изумлением взглянула на этого странного человека. В который раз он поражал ее неожиданными поворотами своего характера!
- Достойно поступаешь, Александр Данилыч, - сдержанно похвалила она его. - Не оставляй Дашеньку, подружку мою любезную, заботой своею, любовью...
- Заботой не оставлю, я перед Богом за ней в ответе, как муж за жену свою венчанную, - буркнул Меншиков. - А любовь... Тебе самой все ведомо, Катя! Я лишь одну женщину во всем мире Божьем люблю, кою любить не вправе...
Дальнейших объяснений Екатерине было не нужно. Она попыталась сурово сдвинуть брови и смирить его гордым взглядом, но это у нее плохо получилось. Вместо вспышки гнева, она только тяжко, по-женски вздохнула и произнесла тоскливо:
- Что ж это за судьба у меня такая, несчастная! Всякого, кто любит меня, на страдания и муки обрекаю... Одному лишь Петруше я - радость и опора!
- А я ему верный слуга и друг первейший! - несколько оживился Александр Данилыч. - Как и тебе, Катя. Потому внемли волю мою. Нечего тебе с малыми детьми, да еще и третьим брюхатой, вымерзать здесь, на болотах этих! Собрал я тебе, Катя, санный обоз на Москву. Езжай к царевне Наталье Алексевне в Преображенское, дворец там теплый, добрый, а жизнь веселая! Сама с детишками в моем возке поедешь, добрый возок, и полость в нем медвежья, и жаровня имеется. Сам его обкатал! И фрау-циммер свой с собой бери, не пропадать же им! Драгун я вам в конвой отряжу целый эскадрон, из моего полка, молодец к молодцу! Вот,
