служитель Божий поговорит с воспитанницей, благословит ее на новую жизнь и будущий брак с государем Всея Руси.
Марта сразу заметила, что пастор уже не выглядел таким несчастным и надломленным, как после взятия Мариенбурга. Хлопоты с московской гимназией, дела науки и образования, занимали его всецело. В глазах преподобного Эрнста Глюка понемногу появился новый, лихорадочный блеск, жажда действий и свершений. Он стал привыкать к России и к русским, смирялся с ними, как смирился с тем медведем, что привел когда-то к нему в дом Петр Алексеевич. О царе он отзывался в целом хорошо, с уважением, хоть и отмечал в нем излишнюю жестокость, гневливость и нетерпимость. Во дворце царевны пастор и Марта разговаривать не стали (у стен есть уши, особенно у дворцовых!) и пошли на берег Яузы, туда где еще совсем недавно Марта и Даша обсуждали обычаи и нравы "бабьего царства" Натальи Алексеевны. Теперь стояла осень, накрапывал дождик, желтые листья уныло ложились на рябь воды. Пастор обнял воспитанницу и отвел под сень огромных, столетних дубов.
- Береги себя, девочка, - назидательно сказал преподобный Глюк. - Я знаю, теперь в тебе новая жизнь. Храни ее, молись Богу, дабы произвести на свет дитя без лишних мучений.
Не об этом, отнюдь не об этом хотел он говорить сейчас с воспитанницей, и кому, как не ей, было понимать его чаяния!
- Вы презираете меня, отец? - опустив глаза, спросила Марта.
- За что, милая?
- За то, что я не осталась верна Йохану. Ему самому - или его памяти, не важно.
- Я долго думал над этим, Марта, и мысленно беседовал с твоим отцом. Однажды мне даже показалось, что я слышу голос Самуила Скавронского. Не берусь утверждать, что его тень вновь приходила ко мне, но я услышал этот голос сердцем...
- И что же сказал мой отец? - дрожащим от волнения голосом спросила Марта.
- Что таковая твоя участь, девочка. Участь Эсфири. Ты должна стать рядом с этим великим и страшным получеловеком-полутитаном, царем Петером.
- Получеловеком... Зачем только я полюбила царя, отец?!
- И ты еще спрашиваешь, Марта? - во внезапном озарении пастор простер вперед длань и заговорил вдохновенно. - Божественное предначертание таково, что ты должна помочь этому государю остаться в памяти потомков славным и мудрым властителем, а не жестоким и неправедным тираном. Смиряй его гнев, обуздывай его жестокосердие, заступайся перед ним за подданных его, как царица Эсфирь заступилась за народ иудейский. В этом твой путь и предназначение. Я говорю тебе это, не как твой названный отец, а как служитель Божий!
- А если я не смогу? Если этот крест - не по мне?
- Ты сможешь, Марта, ты - храбрая и сильная. Ты добрая, и Господь не оставит тебя. Если недостанет твоих сил, молись! Он укрепит тебя и поддержит дланью своею! Но не используй свое влияние на царя Петера во зло. Поклянись мне в этом! Христом, Спасителем нашим, поклянись!
- Клянусь! - как эхо, ответила Марта, поцеловав по-прежнему покоившийся у нее на груди материнский крестик.
- Могу ли я принять русскую веру, отец мой? - с надеждой спросила Марта у пастора. - Вправе ли я отречься от веры родителей ради ребенка, который ныне во мне?
- Прими веру будущего мужа, Марта. Она - тоже христианская, как и вера твоих родителей. Я не принуждал тебя принять лютеранство, но не ты сможешь остаться в вере римско-католической, если муж твой и дети - в вере восточно-греческой. Менять веру - большой грех, но смилуется над тобой Господь, узнав о путях твоих.
На глаза Марты навернулись слезы.
- Вы самый лучший человек на свете, отец, - проговорила она. - Петер - он и светлый, и темный, а вы - только светлый. В вас нет греха... Я бы стала перед вами на колени, если бы живот не мешал.
- В каждом человеке есть грех, девочка... А становиться передо мной на колени не нужно, я всего лишь скромный служитель Божий. Береги ребенка.
Пастор заботливо поправил на Марте плащ, по-отцовски обнял ее за плечи.
- Пойдем, голубка, - тихо и ласково сказал он. - Пойдем, Эсфирь моя прекрасная... Прости, что не спас тебя от участи скорбной! Видно, и не по силам это человеку... Ты могла быть счастливой, а станешь сильной. Верно, так судил Господь!
Сейчас, в храме, когда православный священник крестообразно касался лица ее елеем, Марта вспоминала этот разговор с пастором. Тяжесть уходила из души, становилось легко и свободно. Но вдруг горестный вздох раздался за ее спиной. Марта, не оборачиваясь, почувствовала, что это вздыхает царевич. Нелюбимый сын, с детских лет отвергнутый отцом, горько и болезненно ощущал свое унижение.
Петр тоже услышал этот вздох, и щека его нервически дернулась от гнева. Марта бросила в сторону мужа умоляющий взгляд, и тот промолчал, дабы не нарушать священный обряд. Царевна Наталья снова подошла к царевичу и сжала его ладонь. "Тише, Алеша, - шептала она, - Батюшка больно гневлив сегодня, смирись...".
Обряд завершился. Священник благословил "новокрещеную болярыню Екатерину Алексеевну", и новая православная душа по очереди подошла к своим восприемникам.
- Говорил я тебе, Марта, что Катей станешь! - милостиво сказал Петр, впервые назвав свою подругу ее подлинным именем.
- Поздравляю, Катерина! Вот ты и приняла святую веру православную! - обрадовалась царевна Наталья.
Марта подошла к Алексею - хотела обнять его, но юноша как-то нелепо дернулся, освобождаясь из ее объятий. "Зачем я ему? - поняла Марта. - Зачем ему мачеха при живой матери?".
- А ну-ка обними Екатерину Алексевну, сын! - приказал Петр.
Царевич застыл на месте, не делая к ней ни шага.
- Да как смеешь ты, щенок Дунькин! - брызжа слюной, крикнул Петр. - Если бы не в храме святом, поучил бы я тебя!
- Тише, Петер, не надо! - Марта снова обняла царевича. Тот не сопротивлялся, только весь как-то одеревенел и смотрел на нее волчонком.
- Ну вот и славно, Алеша, вот и почтил Екатерину Алексевну, крестницу свою... - попыталась сгладить неловкость царевна Наталья.
Петр сердито махнул рукой и быстро, по-военному, пошел к выходу.
За ним, перекрестившись на иконы, вышли Наталья, Марта-Екатерина и царевич.
Царь шагал широко и стремительно, и Екатерина пыталась приноровиться к его шагу. Так и шли: он - впереди, она - догоняя своего царственного солдата.
Царевна Наталья вела за руку Алексея и увещевала его. Они шли в отдалении, так чтобы Петр и Екатерина не слышали их беседы.
- Прими ты Катерину, Алеша, не сторонись ее! Она - девка добрая, заступницей тебе станет! - убеждала племянника царевна.
- Слишком много их у отца было, девок добрых! - с отвращением сказал царевич. - Сначала Анька Монс, сука блудливая, потом Варька Арсеньева, да мало ли еще кто, а мне со всеми дружбу вести?! Матушка в монастыре томится, а мне отцовских любовниц привечать?!
- Поверь мне на слово, Алеша, Катерина у него надолго, - объясняла царевичу Наталья. - Может, и навсегда. Женится он на ней вскорости.
- Слово царское изменчиво, в сердце царево - в руце Божьей! - зло улыбнулся царевич. - Когда женится отец на чухонке этой, тогда и поговорим!
- Ах, Алешка, сам себе вредишь, - с глубокой грустью сказала Наталья Алексеевна. - Умру я, кто за тебя перед отцом заступится?!
- Мне всего четыре года было, - с закипающей горькой обидой вспоминал царевич, - Тогда отец матушку на Монсиху променял... Мал я был да глуп, а отец меня к Монсихе с собой брал и руки ее поганые целовать заставлял! Монсиха мне конфекты в карман совала и все шептала: "Забудь матушку, полюби меня!". Возненавидел я с тех пор подруг отцовских. Видеть их слащавые хари не могу! И эту Катьку, чухонку приблудную, никто меня полюбить не приневолит! А ты, тетенька, не умирай, ты долго живи, ты мне - перед отцом заступа...
- Ладно, Алеша, Господь с тобой! - бездетная царевна крепко обняла племянника. - Отмолю я тебя, заступлюсь перед отцом. Потом, может, добрым словом меня помянешь... Нет у меня своих детей, так ты мне сыном будешь.
Они шли медленно, тихо, царевна обнимала племянника за плечи, а по лицу Алексея текли горькие, злые слезы. Отец с мачехой ушли далеко вперед, а царевич все думал о своей несчастной и одинокой судьбе, отчаянно жалел себя и плакал. Царевна Наталья, безмужняя и бездетная, утирала его слезы своей сухой, сильной ладонью. Так шли вдвоем - словно мать с сыном, и взирала на них скорбно с небес другая мать - Богородица.
;
Глава 7. ВМЕСТО СЫНОВ - ДОЧЕРИ
- Словно проклял кто-то нас с Петером! Лежит на нас чей-то черный взгляд и детей наших губит, - с глубокой, мертвой печалью рассказывала Марта Даше Арсеньевой. Впрочем, она сама давно перестала чувствовать себя Мартой - имя Екатерина прочно вошло в сознание прежней мариенбургской пленницы, невенчанной супруги российского государя. Даша тоже с некоторых пор была не просто Дашей Арсеньевой, а генерал-поручицей Дарьей Михайловной Меншиковой.
Свадьбу Александра Данилыча и Даши отпраздновали в жарком августе лета 1706 от Рождества Христова, в Киеве, где остановились на краткий отдых в своих неустанных державных путешествиях великий государь и его ближайший сподвижник, и куда царь велел привезти невесту для своего Алексашки. "Дабы во блуде и грехе далее не проживал и сочетался христианским браком по воле нашей с девицей Дарьей Арсеньевой, дочерью Михайловой", - указал Меншикову Петр, и тому ничего не оставалось, как жениться. После торжественного венчания в звеневшем от дивного пения хора Успенском соборе древней Киево-Печерской лавры, новобрачные вместе с устроителем их счастья - Петром - и блестящей толпою его приближенных гуляли в просторных садах над Днепром. Здесь, на зеленых холмах над широкой и свободной рекой, Даша пьянела без вина от сладкого и сочного запаха буйных трав и щедрых цветов Украйны. Но, едва отшумели свадебные пиры, как молодой муж отбыл на театр войны, в Польшу, где его корпус вместе с союзными польскими отрядами сражался против шведов.
"А буде ты не будешь печалиться, то и мне будет веселее", - с видимым облегчением написал он жене с дороги, и она, во всем покорная его воле, старалась держаться весело - ради "ненаглядного душечки Алексашеньки". Дарья вернулась в Преображенское уже законной женой - в силе и праве. Благословил бог брака Гименей и других обитательниц "бабьего царства" Мария Меншикова вышла замуж за молодого офицера Алексея Головина, а Анне сам государь подобрал партию - выдал ее за своего приближенного Антона Девиера, ловкого иностранца, не то португальца, не то голландца родом, которому прочили большое будущее. Одна Варя Арсеньева оставалась безмужней, хотя, как поговаривали в окружении царевны, состояла в тайной переписке самого нежного свойства с неким гвардейским офицером. Про амуры самой Натальи Алексеевны никто ничего точно не знал. Одно время ходили слухи, что царевна увлечена молодым, красивым и по-европейски образованным, но незнатным дворянином Алексеем Бровкиным, но разговоры эти так и остались разговорами. У царя с его любимой сестрой была негласная договоренность: Петр Алексеевич не выдаст ее насильно замуж, а она будет скрывать от всего света свои любовные увлечения.
Царь собирался жениться вслед за своим верным Алексашкой: Екатерина подарила ему сына, Петрушу, а вслед за ним еще одного мальчика, нареченного
