генеральс-адъютант мой, Суров, отвезет вас! Он малый надежный, в него можешь полное доверие иметь.
Меншиков кивнул в сторону сопровождавшего его плечистого офицера с хитроватым и разбойничьим, как у самого Данилыча, лицом. Тот щелкнул каблуками и почтительно поклонился.
- А Петр Алексеевич как же? - вдруг засомневалась Екатерина. - Ведь гневаться будет, как узнает, что мы Питербурх его любимый самовольно покинули!
- Мин херцу сам все растолкую, а гнев его погашу! - пообещал Меншиков. - Он потом благодарить меня будет, что не дал детишкам его пропасть... Собирайся, что ли, Катя, покуда небо ясное! Не ровен час, вьюга снова налетит - еще на неделю здесь застрянешь!
На прощание Екатерина благосклонно протянула Александру Данилычу руку, а он жадно припал к ней горячими губами. Потом выпрямился, решительно взял ее за плечи и по-русски троекратно расцеловал.
- Прощай что ли, Катя, не скоро теперь свидимся, - сказал он просто. - Эх, шарф бы мне твой на прощание, шарф шелковый с груди твоей белой! Как в старых романах про рыцарей писали... Я б его на правую руку повязал, как войска в огонь поведу - пускай смотрят все и дивятся, кто у фельдмаршала Меншикова дама сердца! Да нельзя мне этого. Что мне мин херц, не страшусь его!! Дашка ревновать будет! Дашку обидеть не могу, Катенька...
Он ушел, стуча мерзлыми ботфортами, и Екатерина подумала, что никогда, наверное, не поймет этого человека, в котором поровну и худого, и доброго... Так, кажется, давным-давно говорил обо всех московитах ее Йохан.
Здоровенные драгуны Меншикова, наполнившие дворец лязгом амуниции, топотом, веселой руганью, остро вонявшими овчиной полушубками и раскрасневшимися с мороза усатыми лицами, споро помогли комнатным девушкам и слугам грузить на сани сундуки и узлы с добром. Трехлетняя Анхен перепугалась огромных чужих дядек и с плачем прижалась к юбке кормилицы, так, что Екатерине пришлось даже прикрикнуть на молодцов, чтоб "шумели потише". А вот годовалая Лизхен, наоборот, заливисто смеялась, тараща на пришельцев глазенки, и любопытно тянулась крошечными ручками к блестящим эфесам палашей и длинным усам солдат. "Ай да Лизанька, ай да красавица, ай да царевнушка наша!", - умиленно приговаривали головорезы-драгуны, окружив Екатерину, державшую на руках младшую дочь. Растроганная Екатерина велела дворецкому угостить драгун вином, и те в знак благодарности прокричали ей такое громогласное "виват!", что с потолка посыпалась отслоившаяся от сырости штукатурка.
Санный обоз тронулся на Москву еще засветло. Рассматривая через выложенное слюдой окошко меншиковского возка однообразную красоту заснеженных просторов России, Екатерина думала о том, в какой уже раз совершает она этот нескончаемый, как качание маятника в часах, путь: из Питербурха в Москву, из Москвы - в Санкт-Питербурх. И всякий раз он приносит ей решительные перемены в судьбе!
Меншиковские драгуны ехали в голове и в замке обоза. Мерно качаясь в седлах, они завели протяжными голосами песню о "тяжкой недоле" крестьянского паренька, отданного в рекруты, о своей собственной судьбе:
У отца было да у матери трое сыновей,
Трое сыновей, добрых молодцев.
Отец с матерью всю-то ночь не спят,
Всю ночь не спят, за столом сидят,
За столом сидят, думу думают:
"Нам которого сына в рекруты отдать?
Большего отдать - детей множество.
Среднего отдать - женка хороша,
Женка хороша, нам услужлива.
Уж отдать ли нам сына малого,
Сына малого, неженатого,
Отдать в рекруты, во солдатушки,
В государев да в драгунский полк".
Эта бесконечная и печальная песня убаюкивала Екатерину, и она засыпала под скрип полозьев, прижимая к себе детей. Что-то неизведанное ждало ее впереди, и она стремилась навстречу этому неизведанному со странным спокойствием в душе.
Глава 11. ЦАРИЦА ВСЕЯ РУСИ
Деревянный дворец в Преображенском встретил высокую гостью жарко натопленными печами и уютом обжитого десятилетиями жилища, суетливыми хлопотами слуг, у которых, как всегда, оказалось что-то недоделано перед "визитацией" государевой невенчанной жены, и воспоминаниями о прошлом, обитавшими здесь в каждом углу, будто шкодливые, но в целом безвредные домашние духи из русских сказок - домовые. Впрочем, с течением лет веселое и суматошное "бабье царство" царевны Натальи Алексеевны изрядно поредело: сестры Меншикова повыходили замуж и разлетелись из царевниного гнезда по мужним домам. Сама царевна, хоть ей не исполнилось еще и сорока, в последнее время сильно сдала, ослабла и постоянно болела. Бледная и изможденная лихорадкой Наталья Алексеевна едва смогла подняться с постели, чтобы встретить Екатерину ласковым словом.
"Слава Богу, что пожаловала, Катя, - печально сказала она, обнимая гостью. - Опустел ныне дом наш, пиес более не играем - некому! С тобою да с детишками мне много веселее будет. Глядишь, и хворь поотпустит!". Варвара Арсеньева продолжала оставаться при особе царевны, став ей незаменимой помощницей и управляя ее делами неженской твердой рукой. Подруга юных дней нежно обняла Екатерину, но при этом не преминула едко шепнуть ей на ухо: "А что, Катя, свадьбу с Петром Алексеичем все не играете? Все недосуг?"
"Петеру лучше знать, когда! - холодно ответила Екатерина, отстраняясь от насмешницы. - Ежели не венчаны мы с ним по сию пору, значит такова воля его. Мне иной воли не надобно!"
С приездом Екатерины и ее маленьких дочерей в Преображенский дворец словно вернулась жизнь. Царевна Наталья Алексеевна, действительно, взбодрилась и теперь целыми днями играла и нянчилась с Анхен и Лизхен, в своей бездетной и безмужней доле утешаясь смехом и улыбками чужих детей. Зачастила с визитациями московская знать, кое-как выучившая европейским политесам, сбрившая бороды и криво нацепившая на потеющие головы пышные парики. Вновь заиграла веселая музыка, и по вечерам в сияющей от десятков свечей парадной зале "вывезенные в свет" девицы из боярских семей с завидной смелостью и потешной неловкостью танцевали с удалыми красавцами-офицерами гвардейской команды и меншиковского эскадрона, оставленного в Преображенском личным распоряжением Александра Данилыча для "бережения тела Екатерины Александровны с чадами". Екатерина, посветлев душой, без устали учила юных простушек с громкими фамилиями светскому обхождению и великодушно прощала им легкомыслие и бестолковость молодости. Она лишь немного смущалась, когда иная из учениц, забывшись, величала ее "матушкой-государыней" или даже "Вашим Величеством". "Привыкай, Катюша! - улыбалась ей царевна Наталья Алексеевна. - Был сие двор Натальи Алексевны, а, глядишь, будет - Екатерины Алексевны!"
Царь нагрянул в Преображенское с первыми лучами здешнего несмелого весеннего солнца - в первых числах марта года 1711 от Рождества Христова. Он прискакал по едва подтаявшему снегу в простом старом возке, с одним только денщиком и кучером, без охраны и свиты. Петр вошел к Екатерине, высоченный, стремительный, привычно пахнущий крепким табаком, и первым делом сгреб в охапку обеих малюток - Лизхен и Анхен. Смачно перецеловал заревевших от неожиданности дочерей в румяные щечки, водворил на место и заключил смиренно ждавшую своей очереди Екатерину в свои медвежьи объятия:
- Стосковалась, чай, Катя? Дай же облобызаю тебя!
Затем легко, словно пушинку, подхватил ее на руки и властно, как свою безраздельную собственность, понес в опочивальню.
Насытясь любовью, Петр неторопливо, со вкусом раскурил трубку и с веселой улыбкой сказал нежившейся на подушках Екатерине:
- Кланялась тебе, Катя, твоя товарка по подмосткам здешней храмины комедиальной, коя ныне на сцене действа Марсова пребывает - фельдмаршальша Меншикова!
- Дашенька! - искренне обрадовалась Екатерина. - Как она там, бедная? Она так убивалась, когда Господь ребеночка ее прибрал...
- То мне ведомо. В волосах ее, кои прежде будто вороново крыло чернели, серебро ныне обильно заблистало... Однако славной супругой Бог Алексашку, шельмеца, пожаловал. Превыше заслуг его! Всех денщиков Дашка от него разогнала, ныне сама и еду ему стряпает, и амуницию чистит. Даже шпагу точить и пистолеты заряжать выучилась, чисто оруженосец.
Петр Алексеевич пристально посмотрел на Екатерину и сказал чеканно и веско, словно отдавая приказ:
- Пора и тебе, Катя, собираться в поход. Со мной к армии поедешь, сего же дня!
- Петруша, но как же это возможно? А как же дети? - попыталась возразить Екатерина.
- Мамки да няньки доглядят, - отрезал царь.
- Но я же беременна...
- Мало, что ли, баб брюхатых за войском идет? Почитай, каждая четвертая в обозе пузо таскает! - в голосе Петра зазвучало явственное раздражение. - Велика ли беда - брюхо? Авось, выносишь не хуже иных!
Екатерина поняла, что возражения бесполезны, и только покорно кивнула:
- Как ты скажешь, Петруша... Я готова идти за тобой всюду, где буду нужна тебе. В конце концов, когда мы поедем к армии, я, наконец, увижу свою родину!
- Об этом и мечтать забудь, Катя, - Петр недобро усмехнулся. - Здесь ныне твоя родина. Да и с чего ты взяла, что в Ливонию поедем? Нечего мне более делать там! Великими викториями благословил российское оружие Господь, наши ныне и Ливония, и Эстляндия, и Ингерманландия! Курляндский герцог под руку нашу перешел, Польша да Саксония с нами в союзе на шведа поднимаются, Дания также. Переломил я хребет северному шведскому льву! А ты все про Ливонию свою болтаешь... Правду, видать, говорят: недоступны бабьему уму хитрости стратегии марсовой!
- Где уж мне прозреть величие замыслов твоих рассудком моим, - в Екатерине вдруг проснулось злое ехидство, которое она умело спрятала под маской женской покорности. - Однако куда же прикажешь следовать с тобой, великий государь? Не иначе, покорив север, ныне на юг направишь ты своего боевого коня?
- Да, на юг ныне великий поход затеваю, - изумился Петр. - А тебе, Катя, как сие ведомо?
- Да говорят, ты, Петруша, собираешься в угон за беглым Карлом Шведским, что из-под Полтавы во владения турецкие бежал и силу там собирает, - Екатерина припомнила слышанные зимними вечерами разговоры офицеров.
Царь взял ее лицо в свои заскорузлые большие ладони и заглянул в глаза испытующе. В его выцветших карих глазах проглянуло уважение и даже опасение.
- Умна ты, Катя, - пробормотал он. - И, паче того, все замечаешь, все слышишь. Будто и не баба вовсе...
- Мне подобает быть умной, - ответила Екатерина с тайным вызовом. - Многие твои люди меня царицей величают. Царице под стать царю быть пристало, хоть мы поныне и не венчаны!
- Дай срок, обвенчаемся! - заверил ее Петр. Не эти мысли взбурлили в тот миг в его горячей голове. Он глянул на Екатерину с лихорадочным блеском в глазах, схватил ее за руку и увлек с постели к столу, где между трубки, кисета с табаком, треуголки и шпаги была разложена засаленная географическая карта.
- Великое дело ныне замышляем! - царь заговорил с той могучей убедительностью, которая увлекала и вела за ним десятки и стони тысяч людей. - У северных морей мы встали ногою твердой. Надобно обратить свой взор к морям южным, свершить то, что еще отроком задумал, когда под
