чудовищной искупительной жертвой за спасение десятков тысяч жизней?
Она едва смогла сама выйти из носилок. Шафиров с тревогой посмотрел в искаженное болью и ужасом лицо Екатерины, и отложил бурные излияния восторга. Сказал просто:
- Да на тебе лица нет, Екатерина Алексеевна! Ступай скорее лечь, а я, не замедля, пришлю тебе лекаря... Силой оторву от раненых, коли нужно! Рустем, помоги госпоже!
В шатре женщины окружили Екатерину самыми нежными заботами, как могли пытались помочь ей, облегчить ее страдания. Ни одна из них даже не захотела первой спросить ее о том, удалось ли ей задуманное. Екатерина сама простонала из последних сил:
- Спасены! Все спасены...
Фима Скоропадская неожиданно бурно и истерически разрыдалась... А Екатерина вдруг почувствовала, как страшная боль разрывает ее чрево. Скорчившись на своей жалкой постели, она закричала горько и страшно, не от боли, а от отчаяния, от сознания того, что самое ужасное уже случилось. И этот жалобный женский вой заставил вздрогнуть лагерь, не дрожавший под канонадой султанской артиллерии!
Лекари появились неожиданно быстро. Важного лейб-медикуса прислал Шафиров, но тот больше изрекал умные латинские слова и стоял в стороне. Чувствовалось, что он боится прикасаться к государевой невесте, чтобы гнев Петра за потерянный плод не пал на его плешивую голову. Второго, совсем молодого, в густо забрызганном кровью фартуке и военном кафтане, привела из ближайшего лазарета Фима Скоропадская. Этот старался изо всех сил, и делал, что мог. Но изменить ничего уже было нельзя... У Екатерины началось неожиданное кровотечение, и под утро Петр узнал, что потерял возможного наследника, но сохранил армию, свободу и жизнь.
Слух о тайном ночном визите Шафирова с Екатериной к турецкому визирю и заключенном ими спасительном договоре быстро облетели весь лагерь. "Виват, матушка-Екатерина!" - до самого утра кричали ликующие войска, а их спасительница лежала на своем окровавленном ложе и горько плакала. Тихо подвывали окружавшие ее женщины, а Фима Скоропадская убивалась так, словно это она сбросила нерожденный плод. Не стесняясь, рыдал молодой лекарь и все повторял: "Простите, Катерина Алексевна, не спас ребеночка-то!.." Прилично придворному этикету точил слезу важный лейб-медикус, и даже Рустем тихонько всхлипывал в углу, хотя храброму нукеру не пристало плакать. В этом шатре, единственном из всех, было царство слез и скорби по не успевшей начаться и погасшей маленькой жизни.
Утром, когда передовые полки уже начали выходить из лагеря, царь пришел к убогому походному ложу Екатерину. Он вошел с жалкой, покаянной улыбкой на спекшихся губах. Он сгорбился, ссутулился, словно почернел.
- Вон все пошли! - бросил Петр собравшимся у ложа, и в палатке вмиг сделалось пусто. Екатерина успела заметить, как фрейлина Фима, не переставая рыдать, порывисто схватила за руку молодого лекаря, и они выбежали вместе. Она мимолетом позавидовала им, таким молодым и легкомысленным от своей молодости. Сейчас они забудутся быстрыми страстными поцелуями в каком-нибудь пыльном обозном фургоне, и их горе уйдет. А Екатерине нести его всю жизнь, она проклята! Знать бы, за что?..
Великий государь остался наедине со своей нареченной супругой. Присел у ее постели, взял слабую, холодную руку, прижал к губам:
- Что ж, Катя, из плена меня да армию выкупила, а дитя не спасла?
- Прости, Петер, не смогла... - тихо, с безысходной печалью сказала Екатерина. - Видно, так Господь судил. Я уж и все молитвы, какие помнила, прочитала. И как меня в детстве мать с отцом учили, и как пастор Глюк в кирхе читал, и как в православной вере наказывали. Думала, услышит меня Господь. Но, видно, нельзя у Господа просить свыше меры. Ты спасен, армия спасена, слава Богу!
- Своими драгоценностями меня из плена выкупила? Ведаю все, мне Шафиров сказывал...
- Не только драгоценностями, Петер. Что визирю мои побрякушки? Я нашла путь к его душе. Я знала, что он родился в христианской стране и провел всю жизнь в служении на чужбине. Как и я... Бог помог мне отвратить его от зла! И потом, я твердо верила, что, если я попрошу его от самого сердца, он не обречет смерти столько жизней человеческих!
- Ишь ты! Не обречет? Наивная ты душа, Катя... Изумления достойно, что ты в негоциациях сих преуспела! Визирь Мехмедка на службе своей прежде столько крови пролил, что словами неописуемо! - горько усмехнулся Петр.
- Делал потому, что жил в ненависти. А я предложила ему путь милосердия...
- Милосердия, Катя? К кому? К своим врагам?!
- К людям, Петер, ко всем людям... - терпеливо объяснила Екатерина. - Я напомнила ему, что ненависть и убийства рано или поздно обращаются против учинивших сии злодеяния...
Петр склонился над ней, с неожиданной нежностью поцеловал , потом сказал:
- Что ж, Катя, видно ты не только для моей души лекарка великая, но и для многих душ заблудших... Оставайся такой и впредь. Не тебе быть жестокой, а мне. На мне - Россия, тут нужно твердым, как камень стать. А тебе меня точить - как вода камень точит. Чтобы мягчал...
- Я постараюсь, Петер... Я не отдам тебя гневу и злу...
- Не отдашь? А, может, путь мой такой - твердой рукою державой управить. Куда тут без зла - без казней врагов моих? Зло - во спасение, Катя. Нельзя царю без зла!
- Многое, Петер, можно без зла исправить. Любовью...
- Блажишь, Катя! - жестоко усмехнулся Петр. - А, может, и есть в словах твоих правда... Не мне судить - Господь рассудит. А как вернемся в Петров Парадиз - обвенчаемся. Орденом тебя награжу за труды твои, как мужа державного.
- Не стоит, Петер... - отказалась Екатерина. - Награди лучше Шафирова Петра Павлыча! Ныне ему за нас всех в турецкую неволю заложником отправляться... Не покинь его в беде, государь, он тебе - вернейший слуга.
- Знаю я про его заслуги... - сердито отрезал Петр. - Выдал ему ныне жалование на год вперед, будет, я чаю, на что в Царьграде табаку купить! Ему, и бригадиру Михалке Шереметеву, сыну Борис Петровичеву. Он вторым аманатом к басурманам идти вызвался.
- Михайло Борисович Шереметев? - от изумления Екатерина даже слегка приподнялась на своем ложе. Она не могла забыть, сколь неприглядную роль сыграл этот хитрый и двуличный человек в ее жизни, и совершенно не ожидала от него такого благородства.
- А ты чему изумляешься, Катя? - недовольно спросил царь. - Геренал-фельдмаршал Шереметев так молвил: "Коли надобно выдать агарянам в неволю одного из генералов наших, не вправе я просить о подвижничестве сем другого, прежде собственного сына!" Иначе, говорит, буду проклят...
- А Михайло Борисович что?
- Что, что?! "Не уроню честь рода Шереметевых, дам душу за други своя", говорит. Спросил после отцова благословения и пошел вещи собирать. Да, совсем забыл... Сказал еще Михалка Шереметев: "Передайте государыне Екатерина Алексевне, чтоб простила меня!" С чего бы он так, Катя?
- Прощаю, прощаю! - воскликнула Екатерина настолько горячо, насколько позволили ее ослабевшие силы. - Петер, вели позвать ко мне Михайла Борисовича, мне надобно благословить его, прежде, чем он пойдет в плен!
- Поздно, Катя, - отрезал Петр. - Уж час как отправились они с Шафировым, визирь Мехмедка почетную стражу за ними прислал. Не плачь, я Михалку сам щедро пожаловал: чином генерал-майорским да живописной персоной своей в рамке с бриллиантами на тысячу рублей. Коли у них с Шафировым нужда будет, могут камушки сии выковырять да продать. Ныне не про них, про тебя, Катя, речь. Размыслил я над жертвой великой, которую ты, друг мой любезный, дала за спасение наше...
- Пустое, Петер, разве тебе понять мою жертву, - Екатерина в отчаянии откинулась на подушки и залилась слезами. - Разве кому-нибудь из вас, мужчин, ведомо, что значит потерять дитя нерожденное, частицу плоти и тела, часть души и сердца своего!
Петр неловко протянул руку и погладил ее шершавой ладонью по лицу, стирая горькие слезы.
- Ты права, Катя, понять жертвы сей нам не дано по закону самой натуры, - грустно сказал он. - Но наградить за нее в моих силах. Ты великою помощницею мне была, и не точно в сем, но и во многих воинских действах! Отложа немочь женскую, ты волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала во всей Прутской кампании с турками. О том, как в самом отчаянном времени ты мужески, а не женски поступала, ведомо всей нашей армии! Повелю я, и женщин в России отныне наравне с мужами награждать станут за подвиги да за верность великую. Как из похода вернемся, учрежу я орден в честь покровительницы твоей небесной, Святой Екатерины. Быть российскому ордену сему со знаками Большого и Малого креста, бриллиантовой звездой и кавалерией , под девизом "За любовь и отечество", а еще: "Трудами сравнивается с супругом". Первой кавалерственной дамой сего ордена сделаю тебя, Катя, и не смей отказываться! Заслужила - носи!
- В твоей воле повелеть мне носить и алмазную звезду, и рубище, - равнодушно отозвалась Екатерина. - О другой награде хотела попросить тебя, Петер...
- О какой такой награде, друг мой сердешный?
- Женщины из фрау-циммера моего пожертвовали всем своим достоянием за спасение войска нашего, за жизнь мужей своих! Все они небогаты и необразованны, Питер, но щедро наделены Богом величием души! Награди и их со всей щедростью и милостью твоею, великий государь, когда из похода вернемся. Казна российская от этого не оскудеет...
- Ладно, Катя, будут твоим красавицам новые цацки с самоцветными каменьями да бомбошки всякие, я о том позабочусь, - без особого воодушевления отозвался Петр, всегда по-детски обижавшийся, когда Екатерина не выражала восторга по поводу его проектов. - А ты не горюй, отдыхай, Катя. Ты баба молодая, крепкая, крепче иного мужика. Будут у нас еще дети. Я уж постараюсь... Да и ты, верю, не оплошаешь.
Петр быстро и горячо обнял жену и вышел из палатки. Его лицо просветлело. Он шел по лагерю, как раньше, быстрыми, огромными шагами. И, вглядываясь в лицо царя, облегченно вздыхали его воспрянувшие духом воины. Видно и правда - в утешение и заступу дана нам эта чухонка, пасторская воспитанница! Кто, как не она, с царевым гневом сладит да в беде спасет? Хорошая женка Петру досталась, хоть и роду простого и происхождения темного... Виват, Екатерина Алексеевна! Виват, царица-матушка!
***
Для шведского короля в османском лагере разбили простой шатер из небеленого холста. Карла XII, узнав о заключении мира, стрелой примчался к великому визирю, загоняя в пути одного коня за другим, оставив далеко позади свою свиту. Даже верные драбанты не в силах были угнаться за королем и отстали.
И все-таки он опоздал, опоздал, опоздал!! Последние обозные фуры вытягивались из разбитых укреплений петровской армии, а сам Петр уже маршировал где-то во многих верстах отсюда во главе своей разгромленной, униженной, но не уничтоженной армии!
Карл Шведский
