предоставлял царю и его гостям свой дом, с тем, чтобы потом воровать из казны еще больше. В собственном дворце Петр и Екатерина ели из оловянной посуды и лишь в редких случаях на столе, покрытом камчатной скатертью, появлялись серебряные приборы. Петр любил говаривать, что лучший способ к уменьшению пороков - это уменьшение потребностей, и в этом он готов быть примером своим подданным. Меншиков, однако, не собирался уменьшать свои пороки таким жестоким и невозможным путем... Потому и сохранил лучшую в России столовую сервировку и многое, многое другое.
Даша ни на шаг не отходила от Данилыча, и на лице ее была написана такая любовь и нежность, что у сердешного друга Алексашиньки во рту становилось приторно, как от слишком сладкого пирога. Как не уважал и не ценил Меншиков верность своей жены, последовавшей за ним даже в сражения недавней кампании со шведами, на Екатерину Алексевну смотрел он совсем по-другому - с оттенком невольного восхищения и грусти.
"Ах, краля ты моя распрекрасная, умница-разумница, почему не мне, горемычному, а царю досталась?". Эти невысказанные слова так и хотели слететь с губ Меншикова, но Александр Данилыч побаивался ярости Петра Алексеевича и потому молчал. Зато его Дарья была несказанно довольна тем, что Екатерина Алексевна наконец-то стала женой царя, а, стало быть, вдвойне недоступна для Меншикова.
Завтрак прошел в непрестанном поединке улыбок и взглядов. Данилыч не мог отвести глаз от новой царицы, а Петр, видя эти взгляды, все крепче сжимал набалдашник своей трости. Чтобы не дошло до рукоприкладства и не пострадали спина и бока Меншикова, Екатерина поспешила завершить завтрак и увести мужа. Вслед за молодыми ушли и гости, а Данилыч несколько минут с непривычной для этого охальника и дамского угодника растерянностью смотрел им вслед и растерянно топтался на месте. Потом все же опомнился, лукаво подмигнул Дарье, чмокнул ее в щеку и пошел вслед за царем на верфь - служить.
Празднование состоялось вечером - в Зимнем дворце Петра. Свадебный поезд проехал во дворец под торжественные звуки труб, слуги в богатых ливреях сопровождали запряженные шестернями сани. Над свадебным столом Петр новую люстру в шесть свечей, которую сам искусно выточил на токарном станке из слоновой кости и черного дерева.
Английский дипломат Уитворт сообщал в своем донесении, что вино было отменным, а общество - блистательным. И, главное, никого не принуждали к чрезмерному пьянству. Вечер завершился балом и фейерверком, и все гости, не исключая Меншикова, ушли с бала на своих ногах. Венгерское, конечно, лилось рекой, но Петр, по просьбе Екатерины, никого не поил насильно...
Меншиков с горя хотел было напиться сам, но потом передумал - хороша Екатерина, спору нет, умна и смела, не то, что его Дашка... Да только царева жена она и ничего с этим не поделаешь. Напьешься на свадьбе - Петр Алексеевич возревнует, за палку схватится, а то, глядишь, и сошлет соперника подале... Ни одна баба таких мучений не стоит, будь она хоть трижды Эсфирь Прекрасная! Так решил Данилыч - и более грустных взглядов на Екатерину не бросал, зато, восстанавливая расположение Петра, принялся взирать на него с неизменным подобострастием. Петр простил Алексашку, трости на него не поднял, хотя про себя чертыхнулся и назвал "шельмой". Ночью, в супружеской спальне, Петр повторил Екатерине, что Данилыч в плутовстве зачат и плутом умрет. Екатерина согласилась, но добавила, что у Александра Данилыча есть немало достоинств.
- Про достоинства его я и сам знаю, а будет на тебя глаза пялить, так палки моей отведает! - отрезал Петр и глаза его налились гневом.
Екатерина не рискнула более сказать слово в защиту дерзкого царева любимца и лишь гладила Петра по голове, словно ребенка, и шептала ему слова и любви.
- Ладно, пусть живет покамест, шельма... И тебя, Катя, за то благодарит. - решил Петр. - Но знай, лекарка, замечу что меж вами - ни тебе, ни ему не спущу!
- Тебе нечего будет замечать, Петер! - поклялась Екатерина.
Она знала о чудовищной ревности царя, вызванной легкомыслием или изменами его прежних любовниц. Анну Монс царь заподозрил в любви к саксонскому дипломату Кенигсеку и удалил от себя, а про прежнюю царицу, Евдокию Лопухину, ходили странные слухи. Екатерина мучительно старалась не думать о первом браке царя и не ждать опасности со стороны отвергнутой жены грозного русского Артаксеркса, царицы Астинь. Но эта опасность (точнее - месть) грозовой тучей висела над Екатериной и ее дочками и не давала родиться наследнику. Евдокия Федоровна томилась в Суздальском Покровском монастыре, а рядом с Екатериной, в Петербурге, в собственном доме, жил несчастный юноша, царевич Алексей. И этот мальчик ненавидел новую жену царя и тянулся душой к поруганной царице - Евдокии.
Глава 2. Несгибаемая Евдокия
"Дура ты, Дуня, прости Господи! Хоть бы поучилась чему-нибудь... Как себя держать, как мужу помогать в делах державных... А то ведь ни ступить, ни молвить не умеешь... Все в пол смотришь да морщишься! Тошно мне с тобой... Тяжело... Ну, прощай покамест...".
Царь слишком часто говорил так, а после - уходил из ее покоев, сердито хлопнув дверью. А она оставалась одна-одинешенька и горько плакала, уткнувшись лицом в расшитую райскими птицами подушку. И ведь сама вышивала, старалась, пальцы все иголками исколола, чтобы государю Петру Алексеевичу на этой подушке сладко спалось! А он, надежа-государь, так и не спал на ее подушечке ни разу... Однажды только на пол ее сердито смахнул, ногой топнул да трубку свою поганую, немецкую об пол бросил... Потом, правда, трубку поднял да рукавом кафтана басурманского (камзолом называется, что ли?!) заботливо обтер да прочь пошел.
А что она, Евдокия, в девичестве Лопухина, а ныне - царица русская, ему, свет-Петруше, сказала, что он так осерчал? Всего только попеняла, нежно так, по-бабьи, что он трубкой этой поганой воздух портит, а в старину, при царе Михаиле Федоровиче, первом из Романовых, за куренье табаку богопротивного смертной казнью казнили. И, стало быть, негоже Петру Алексеевичу, государю православному, святой Руси владыке, изо рта своего драгоценного бесовский дым пускать... Как сказала это, так он и разгневался, надежа государь! На подушку, райскими птицами расшитую, прилечь с женой не захотел, даже не обнял! Дурой ее, Евдокию, назвал - и прочь пошел...
Она тогда к матушке-царице, Наталье Кирилловне, побежала - печаль свою излить да думы тяжкие развеять. Но Петр Алексеевич ходил быстро, споро. Он, видно, пока Евдокия с мыслями собиралась, успел у царицы побывать. Так что матушка Наталья Кирилловна Дуню слушать не стала. Сказала сердито: "Ах, Дуня, Дуня... Дура ты дура, прости Господи! Что ж ты мужу угодить не умеешь? Ну курит Петруша трубку немецкую, тебе-то какое дело? Твое дело бабье - знай, терпи! А ты мужа поучать вздумала... Сама виновата... Сиди вот одна, да плачь!".
Евдокия обиделась крепко, что второй раз за день дурой ее назвали - и царице сказала так: "Куренье - дело богопротивное и русскому царю не подобает... Ежели Петр Алексеевич забыл, что он - русский царь, так я, Евдокия, еще помню, что царицей называюсь!". Тут Наталья Кирилловна крепко осерчала и книжку, что читала, как Дуня к ней вошла, на пол бросила.
Евдокия книжицу подняла, царице подала и удивилась даже. Странная книжица! Не Святое Писание и не Псалтырь, а так, буковки басурманские... Может, немецкие, а, может, и англицкие... Верно, значит, про царицу Наталью говорят, что она в доме покойного боярина Артамона Сергеевича Матвеева вольно жила и по-англицки читать выучилась. Ох, срам-то какой! Какова мать, таков и сын... Лютеры, как есть - лютеры! Что им Святая Русь?!
Царица Наталье ей, Дуне, так ответила: "Ты, Дуня, наследника родила, Алешеньку, за то тебе от всей Руси - низкий поклон! Но ежели Петрушу гневить будешь, то он не посмотрит, что ты - мать наследника и жена ему верная - и в дальний монастырь тебя отправит, на постриг! Такой судьбы себе хочешь, упрямица?".
Дуня зарыдала в голос, в ноги к царице бросилась, в платье ее лицом уткнулась, точно к матушке родимой прильнула. Думала, пожалеет ее царица, перед сыном своим за нее заступится!
Наталья и вправду разжалобилась, невестку с пола подняла, рядом с собой усадила. По голове Дуню погладила, а потом сказала:
- Хочешь, научу тебя, как с Петрушей себя держать, чтобы снова ему понравиться?
А Евдокия ей в ответ:
- Да я и не нравилась ему никогда, царица-матушка!
- Как же вы сына родили, глупая?
- А вот так... После венчания и пира свадебного государь в спаленку ко мне вошел, а сижу на постели, ни жива, ни мертва, как невесте и подобает... На лице - румянец полыхает, глаза от стыда опустила и дрожу, как лист древесный, когда дождь идет... Петр Алексеевич усмехнулся, щекой резко так дернул и спрашивает: "Ты что меня боишься, Дуня? Иль я урод какой, чудище лесное?".
- Что ж ты ему ответила, бедная? - с усмешкой спросила царица Наталья.
Бойкая, живая нравом, умная Наталья Кирилловна почувствовала всю странность и фальшь этой сцены. Любящая жена дрожит от страха, увидев в своей спальне любимого мужа. Хоть бы улыбнулась Петруше, дурища! Впрочем, оно и понятно, новобрачные до свадьбы общались мало, а Дуня была нраву трепетного, воспитания - старого, московского. Видно, весь век свой девичий в светелке просидела, к гостям и носу не казала, а мужчин только в окошко видела!
И научил ее, видно, батюшка, что перед мужем трепетать надобно, а не в глаза ему смотреть да улыбаться. Петруша, он других женщин любит - смелых, умных, веселых. Да где ж таких невест взять среди старых боярских родов, где девицы, как в возраст войдут, по теремам сидят смирно да глаза долу клонят! Евдокию Лопухину она, Наталья Кирилловна, сама Петруше сосватала, хотела его престол укрепить. Лопухины - род старинный, хоть и небогатый. Отец Дуни Илларион Авраамович - стрелецкий полковник. Помощь военная, стрелецкая Петруше против змеи-Софьи очень была нужна. А вон оно как вышло! Не подходят друг другу молодые, нет промеж них любви! Добро бы уважение было, так ведь нет и уважения! Евдокию отец по Домострою воспитывал, она за старые порядки держится, всего нового, как чумы, боится. Такая ли жена нужна Петруше? Ее грех, Натальин, хотела она сыну помочь, да видно только навредила.
А может, не только в Домострое дело? Может, Дуне Петруша не мил? Может, правду говорили, что до того, как царевой невестой стать, о другом женихе Евдокия мечтала? О Степане Глебове, с которым с детства была знакома... Жили Глебовы, род старинный, влиятельный, с Лопухиными рядом - на Солянке, близ Ивановского монастыря. Отец Степана этого, Богдан Данилович, стольником был и воеводой, да на стрельцов влияние имел. А сынок глебовский хорошей партией для Евдокии считался... И отдали бы ее за Степана Глебова, если бы она, царица Наталья, со своим предложением не
