подвернулась!
Позарились Лопухины на царский род, сродственниками Романовым захотели стать... Вот и потащили Дуню под венец насильно.
Да и она, Наталья Кирилловна, Петруше на Дуньке этой упрямой жениться велела. Есть грех... Он и не хотел сначала, а потом сказал: "Ну коли надо, матушка, так и жените...". Сказал это сердито так, гневно, дверью хлопнул, да и прочь пошел. Стало быть, теперь ей, царице Наталье, за этот разнесчастный брак и ответ перед Богом держать.
А Евдокия меж тем продолжала свой горький сказ.
- Ответила я государю, царица-матушка, что жене мужа завсегда бояться нужно, ровно он - чудище лесное, ужасное. Так и в церкви сказали: "Да убоится жена мужа своего!".
- Что ж на то Петруша ответил? - еле сдерживая смех, спросила Наталья.
- Вздохнул он, надежа-государь, и сказал, что он - не насильник, не зверь лесной, чтобы меня целовать, когда я от страха дрожу. Вина мне налил, чтоб я не пужалась...
- А ты что, горемычная?
- А я пить отказалась. Разве ж можно царице московской винище на брачном ложе пить?
- Так Петрушка ровно каплю тебе налить хотел! Чтоб ты не дрожала, как от мороза лютого! - попыталась растолковать Дуне Наталья.
- Я того не поняла, царица матушка. И только еще пуще застыдилась. Щеки пятнами красными пошли... А он и говорит: "Что ж мне с тобой делать, Дуня? Не могу я тебя силой брать. Не привыкла ты ко мне видно. Ты привыкай, Дуня. Я к тебе потом приду". Посидел так немного, вина попил, яблоком закусил - да и вышел.
- А ты что?
- А я одна осталась и всю ночь проплакала, что не любит меня надежа-государь, что не пришлась я ему по нраву... - всхлипывая, рассказывала Евдокия.
- Господи, твоя воля! - всплеснула руками Наталья. - Ты ж сама мужа в постель к другой в ту ночь отправила! К Аньке Монс из Немецкой слободы, к которой он и доселе ходит!
- Что вы такое говорите, царица-матушка! - Евдокия в ужасе отпрянула от Натальи. - Разве ж я того хотела?
- Хотела ты того, аль нет... - со вздохом сказала Наталья. - Но только так оно и вышло. Как только вы сына родили, ума не приложу!
- Так и родили, царица-матушка! Заходил он ко мне после... Я на постель легла и глаза закрыла, лежу тихо-тихо, жду... Он вздохнул - и ко мне лег! Так все и сложилось...
- Ну и славно, что сложилось! - улыбнулась Наталья. - Стало быть, нравилась ты ему?
- Не нравилась, царица-матушка... Он только ради долга мужнего со мной был... Наследника от меня хотел... А нынче наследник у него есть - стало быть, и я не нужна боле!
- А ты, Дуня, брови насурьми, кудри завей, в платье немецкое оденься да улыбнись ласково - вот и понравишься Петруше! - посоветовала Наталья.
- В платье немецкое? Да что ж вы такое говорите, царица-матушка! - охнула Дуня. - Что бы я, царица, ровно еретичка с Кукуя, по царским палатам расхаживала?
- В платье немецком дурного нет... - попыталась успокоить ее Наталья. - У боярина Матвеева жена, Евдокия Григорьевна Гаментова, тезка твоя, из шотландских земель была родом, так она европейское платье в хоромах носила... И мне примерять давала! Красивое платье, так огнем и горит... А кружево-то какое, диво дивное! Краше, чем у нас девки плетут! Из голландской земли Брабанта... На стенах у Матвеевых картины и зеркала висели, в шкапах - фарфор из стран восточных... И еще часы были англицкие, на полу в горнице стояли, так они музыку дивную играли!
Евдокия от ужаса так и занемела. Что ж это такое деется, прости Господи! Православная царица невестке такие страсти рассказывает! Видно, правду про царицу Наталью стрельцы говорили - что она сама еретичка с боярином Матвеевым своим да с женою его, лютеранкою! Ах, зачем батюшка с матушкой ее за сына еретички сговорили! Хоть Петр Алексеевич и московский царь-государь, а держит себя, как поганый немец с Кукуя.
А тем временем царица Наталья продолжала свои советы.
- Книжки почитай мудрые... Петруша науки любит. Науки, говорит, прежде всех забав!
- Нет на свете книги мудрее Святого Писания, - ответила на то Дуня. - Я его и читаю денно и нощно!
- Святое Писание читать всем подобает, а царям - прилежнее прочих! - согласилась свекровь. - Только и иные книги на свете есть...Ты из гиштории почитай, Петруша сие любит!
- Из какой гиштории, из русской?
- Можно из русской, а можно и про страны заморские... - разъяснила Наталья.
- Я на Святой Руси живу, зачем мне про чужие страны читать? - возмутилась Евдокия.
Тут Наталья Кирилловна совсем, видно, от невестки устала. Сказала тихо так и грустно:
- Ну когда ж ты поумнеешь, Дуня? Когда поймешь, что и другие страны Богу угодны, не только Русь Святая?
Евдокия на это головой покачала недовольно. Может, другие страны Богу и угодны, но только одна Русь - свята! Стало быть, только язык российский знать и должно. А остальное все - тлен и томление духа. Спросила она у царицы Натальи:
- А может мне Петру Алексеевичу птиц райских на подушке вышить? Он, надежа-государь, возрадуется да ко мне душой повернется...
- Вышей, Дуня, вышей... - согласилась Наталья Кирилловна. - Только лучше не птиц райских, а корабли, что по морям плавают... Петруша корабли любит!
- Я кораблей сроду не видела... - ответила Дуня. - Как мне их вышить?
- А я тебе книжку дам, ты с нее и срисуй! - предложила свекровь.
Дуня с тоски согласилась корабли вышивать. Старалась, все пальцы себе иголкой исколола. Кривобокие да нескладные корабли у нее получились. Птицы бы лучше вышли. Но все равно Петру Алексеевичу их показала.
Он лицом просветлел, улыбнулся ей даже. Сказал: "Молодец, Дуня! Старалась для меня, вижу! Пальцы, небось, болят?".
Она застыдилась, хоть и мужняя жена, но пальчики исколотые мужу показала. Улыбнулся Петруша, ласково так, и пальцы ей поцеловал... Щекотно! Усы у него большие, жесткие, как у Кота-Котобрыса... А бороду не носит - дивно! Подбородок гладкий, как у немца с Кукуя, или у мальца какого...
- Корабли у тебя, Дуня, правда, кривые вышли... Такой корабль в море сразу утопнет... Неладно он скроен... Но все равно спасибо, что для меня старалась! Может, и в море со мной пойдешь? - весело спросил царь.
- Да где ж мы, надежа-государь, море на Руси сыщем? Не было у нас сроду морей, кроме Белого. Али к поморам поедем? - удивилась Евдокия.
- А я тебя, Дуня, в Переславль-Залесский возьму! - с неожиданной щедростью предложил Петр. - Там озеро есть - широкое, словно море! Корабли мы там ныне строим!
- А ежели утопнем, надежа-государь? Боязно мне, родимый!
- Не утопнем, Дуня, не боись! - рассмеялся царь. - Ладный бот мне там мастера немецкие да поморские сделали. На нем и прокатимся с друзьями моими верными. С Алексашкой Меншиковым да с Францем Лефортом! И тебя возьмем!
Тут Евдокия даже обиделась. Ей, царице русской, дочери боярской, с литвином, что еще недавно, говорят, на Москве пирогами торговал, да с хранцузом, латином богомерзким, в одной ладье по озеру кататься! Как только Петр Алексеевич такое удумал! Боярских сынов ему, что ль, мало! Братьев Дуниных с собой не взял - одного в школу морскую, в страны дальние отослал, другого опалой пугает. А литвин Меншиков, да француз Лефорт у него в чести! Так царю и ответила - что негоже ей, царице русской, с латинами да литвинами в одной ладье сидеть.
Осерчал царь, брови сдвинул сурово, ответил:
- Они мне не латин с литвином, а слуги верные, друзья честные! И не тебе, дуре, их порочить! А царица ты, Евдокия Федоровна, - пока я того желаю! Захочу, так живо царский венец снимешь - и монашеский убор наденешь!
Евдокия не испугалась, сказала царю так:
- Мы с тобой, надежа-государь, перед Богом венчаны. И сын у нас есть, а у царства твоего - наследник! А, стало быть, царицей московской я до смертного часа буду! И не в твоей власти сие изменить, а в Божьей!
Тут Петр подушку ее, кораблями расшитую, об пол - шварк! Дверью хлопнул, да вышел! А она - снова на постель, рыдать...
Так у них и пошло день за днем - Петр Алексеевич гневается, Евдокия - плачет. И царица Наталья Кирилловна не помогла. Не получилось у нее это, видно. Свекровь, хоть и воспитывалась у еретика Матвеева, а все ж таки была нрава доброго. Она Дуню жалела, заступалась за нее перед сыном, только он мать не слушал. Подолгу из дома уезжал. Оставлял Дуню одну - то в Кремле, в селе Преображенском. Только свет Алешенька, сынок милый, был Евдокии утешеньем. Брала она мальчика на руки и горько-горько плакала... Так слезами его и обливала, младенчика. А как подрос Алешенька, так и вовсе мать веселой не видел. От слез материнских тяжело ему становилось. И винил он в горе ее отца.
А горе Дунино началось с первого же дня, точнее - ночи, ее разнесчастного брака с Петром Алексеевичем. Сначала, еще перед венчанием, ей имя переменили. Отец, стрелецкий полковник Илларион Авраамович Лопухин, звал дочь Прасковьей. Под этим именем ее окрестили, так и величали до самого замужества. А как сосватали ее царю Петру, так велели называться Евдокией. Мол, одна Прасковья у нас, в царском роду, уже есть - жена соправителя Петра, Ивана Алексеевича. А второй быть не должно - путать начнут! Отчество тоже переменить велели - Федоровной назвали, в честь иконы Федоровской Божией Матери, святыни дома Романовых. Так и вся жизнь у Прасковьи-Евдокии пошла вкривь и вкось, наоборот, не таким путем, как у других боярышень. Муж не только знать ее не хотел, но и променял на лютеранку богопротивную, Аньку Монс.
Евдокия все думала, какая она, эта полюбовница Петрова, Анька Монс с Кукуя? Чем она сумела обольстить Петра Алексеевича? Видно, тем, что в немецком платье, с бесстыдно открытыми титьками ходит, да напиток богопротивный - кофий - на серебряном подносе подает. Царь велел было и ей, Евдокии, пить кофий заместо брусничного квасу да сбитня, но она наотрез отказалась: негоже царице московской заморскую отраву хлебать! Петруша еще больше на нее за то рассердился и неделями у жены не бывал. А потом и вовсе дела державные их по сторонам развели: всё по чужим краям Петр Алексеевич таскался, жил среди проклятых латинов и лютеров, бояр да слуг своих честных по чужбинам возил и называл это - тьфу, пропасть! - Великим Посольством. То корабли свои на озере Плещеевом строил, то на Беломорье гостил, то под Азов воевать ходил... Не до жены ему было!
Другие цари все за кремлевскими стенами сидели - и хорошо это было, правильно, как великим государям подобает. А Петр Алексеевич Кремля не любил. Если и приезжал на Москву, то жил в селе Преображенском. И Дуню от Кремля отучал. А зачем? Вестимое ли это дело - царице в селе жить, как бабе простецкой? Без стен крепких заветных, из-за которых цари испокон веку, словно великое чудо, народу показывались? Разве может царь, забыв, что он - помазанник Божий и Святой Руси владыка - плотничать, корабли строить, зубы гнилые драть, да с солдатами водку пьянствовать? Евдокии казалось, что ее муж попрал великую тайну Святой Руси - божественную природу
