неизвестны. Работа становилась все менее интересной. Я снова жаловался Маше на здоровье, пустую суету на работе вместо дела (как было раньше при старом директоре). Покоя не было, книга не писалась. Мне требовалась перезагрузка, и она наступила, но не со сменой работы, а с внезапной болезнью Маши.
Тайному врагу я поставил свечку в церкви и помолился о его здравии. Имени не назвал, хотя подразумевал Белькина (Михаила). И в тот же день… только из церкви вернулись с Машей, опять звонок Белькина.
-Иван Васильевич, помоги, мне намекнули, что ты кое-что можешь, я в долгу не останусь,-нетвердым голосом просил Белькин. Сразу я понять не мог о чем просит директор и почему меня. Затем, все-таки, понял-про книжку знает, но не читал. Для него мы все колдуны и экстрасенсы. Просил Белькин за жену, у которой было сильное обострение хронического пиелонефрита. Как мог, объяснил директору, что не по этой части, и видимо сильно его разочаровал. Маша тут же заявила:
-Вот, наконец, твой тайный враг раскрылся. Говорила же я тебе сразу, что это он сделал. Первый позвонил после поджога и сейчас неспроста позвонил. Он мне никогда не нравился- это он тебе все время вредит на работе.
Далее Маша предложила такое… Я впервые увидел, на что способна женщина, если ее мужчине кто-то угрожает.
- Не надо Маша злиться, помолись лучше о его здравии. Мы не знаем точно, кто поджег, но что-то мы с тобой в жизни упустили, просто так ничего не происходит.
-Не смогу,-неожиданно твердо заявила Маша.
***
Каталку с Машей вытолкнули из кабины лифта, и я подбежал к ней. Я гладил ее руку и твердил:
-Машенька моя, я здесь, я с тобой.
Маша уже проснулась, была слаба от наркоза и пыталась что-то сказать, из глаз текли слезы. Я не знал, что в этой ситуации делать. Потом она собралась и уже в палате спросила:
- Ты давно здесь, наверное, голодный. Внизу есть буфет, сходи, потом придешь.
В палате лежали еще три женщины, каждая из которых со временем расскажет свою историю. Одна из них, монахиня, подарит книгу Маше «Опыт построения исповеди» Иоанна Крестьянкина, две другие будут поддерживать отношения в последующие годы, созваниваясь и сообщая последние сводки их войны с раком. Пока не уйдут.
Я сидел в переполненном буфете, я был совершенно один на свете. На втором этаже в палате лежала моя Маша с жестокой раной в груди, и я не мог этого принять. Мне было очень жаль, точно не себя…, её - такую красивую, добрую, родную. За что, Господи, ей такие страдания? Разве мы - распоследние грешники на земле? Нас часто упрекали родственники и знакомые, что мы живем в своем мирке, мало кого подпускаем близко - это что большой грех? Нам хорошо вдвоем. Аборты, конечно грех, но не ведали что творили. Перед операцией ходили в церковь на исповедь, каялись за аборты, гордыню и осуждения людей. Даже, когда батюшка попросил сто рублей за благословение на операцию, отнеслись с юмором. Маша ходила в собор на территории больницы и снова исповедовалась. И вдруг услышала на исповеди от батюшки:
- Убить тебя мало за такие дела…
А где был я, когда она решалась на аборты? Бабье дело, бабье дело… Тогда и меня надо убить. Господи, помилуй. Мы грешники. Мы что-то сделали не так. Из-за этого рак?
Итак, первое, надо добиться лучшего медицинского лечения, надо отмолить грехи молодости, пить антираковый травяной сбор и адаптогены, попробовать принимать растительные яды.
Пока я думаю, что есть шансы, шансы есть.
В палате у Маши медсестра, вышел в коридор и куда-то иду. Звонок – сын спрашивает про операцию. Следующий звонок от сестры, сначала про операцию, а потом… молчание и: - Ваня, мама умерла. Только что.
Маше операцию сделали только что, мама умерла только что. Надо сказать Маше, мне придется сказать Маше, можно ли сказать ей это сейчас?
