Август 1943-го обжег Донбасс сухим ветром и предчувствием крови. Тринадцатого числа, словно зловещий знак, правое крыло Юго-Западного фронта рванулось вперед, форсируя Северский Донец. Вода багровела от всплесков, от криков тонущих, от безымянной жертвы, принесенной на алтарь освобождения.
Капитан Воронов, сжимая в руках карту, гнал своих солдат вперед, вдоль обрывистого берега. Харьков – вот цель. Освободить, вернуть, отомстить. Он видел в их глазах тот же огонь, что пылал в его собственной душе.
Но ад разверзся шестнадцатого. Центр фронта захлебнулся в крови на берегах Миуса. Немецкая оборона, будто стальной зверь, ощетинилась огнем, не давая прорваться. Воронов слышал артиллерийскую канонаду слева, чувствовал кожей бессилие застрявшего наступления.
Несмотря на это, они продолжали давить, как давили бы на незаживающую рану, мучая врага, вытягивая из него жилы резервов. Каждый метр отвоеванной земли доставался ценой невосполнимых потерь.
Воронов знал – их жертва не напрасна. Пусть они и не продвинулись вперед, пусть Миус стал их могилой, они выиграли время для тех, кто сражался за Харьков. Время, купленное кровью. И в этом был их долг, их правда, их война. Солнце пекло нещадно, а Донбасс дышал гарью и надеждой.
18 августа Южный фронт взревел, словно проснувшийся зверь. Капитан Воронов, стоя у края траншеи, ощутил, как земля дрожит под ногами. Его рота – пыль в жерле этой грандиозной машины – рванула вперед. В первый день они прорвали оборону, словно бумагу, на 8 километров. Воронов бежал, стреляя на ходу, вокруг кричали, падали, поднимались снова.
Жара, пыль, кровь – все смешалось в жгучей каше. К вечеру 20 августа прорыв стал адом, растянувшимся на 24 километра вглубь и 16 вширь. Белов помнил только лица своих солдат, искаженные яростью и страхом. Они летели вперед, сквозь смерть навстречу победе.
Ночь на 24 августа принесла известие – дорога на Таганрог перерезана. Воронов усмехнулся, вытирая пот со лба. Враг заперт, они в ловушке.
28 августа начался ад – Саур-Могила. Три дня штурма, взрывы, крики, кишки на деревьях. Вершина стала мясорубкой. Белов видел, как гибнут лучшие, как ломаются судьбы.
Утром 31 августа, с последним рывком, 96-я гвардейская ворвалась на вершину холма. Воронов стоял, оглядывая поле битвы, – только обломки, копоть и трупы. Холм взят, но цена была слишком высока. Он опустился на колени, чувствуя, как из глаз текут слезы. Война и победа – понятия несовместимые.
30 августа, Таганрог, дымящийся призрак былого величия, вздохнул свободно. Морской десант, высадившись под покровом ночи, посеял панику в тылах врага, словно выпустил джинна из бутылки. Новая надежда, насквозь пропитанная пороховой гарью, пронеслась по городу.
В районе города сомкнулось кольцо. 29-й немецкий корпус – элита вермахта – оказался в котле, в мышеловке, захлопнувшейся неминуемо. Артиллерия ревела, как раненый зверь, а советские солдаты, одержимые яростью и жаждой мести, методично уничтожали врага.
Сержант Кузнецов, вытирая с лица грязь и кровь, наблюдал за этой кровавой вакханалией. Он потерял здесь все: семью, дом, веру. Теперь осталась только ненависть – холодная, обжигающая.
В Берлине, в бункере, на карту Донбасса смотрел человек с воспаленным взглядом. Группа армий «Юг» – на грани краха. Угроза расчленения и уничтожения нависла над ней, словно дамоклов меч. Впервые за долгое время в голосе фюрера прозвучало сомнение.
Приказ был отдан. Отход за Днепр. Позорное бегство, замаскированное стратегическим маневром. Кузнецов, услышав эту новость, лишь усмехнулся. Они уйдут, но рано или поздно он найдет их. Он доберется до самого Берлина.
1 сентября в Донбассе потянулись немецкие колонны на запад, словно стаи перелетных птиц, бегущих от приближающейся зимы. По всему фронту, от устья Миуса до Северского Донца, грохотала битва отступления, битва за каждый километр, за каждый клочок выжженной земли.
В пыльном пригороде Горловки, Калиновке, 3 сентября взметнулось красное знамя. Лейтенант Захарченко, обнимая заплаканную мать, смотрел на дымящиеся руины собственного дома. Освобождение пришло дорогой ценой.
5 сентября, выжженный солнцем и порохом, Сталино (ныне Донецк) задышал свободой. Танки Т-34, грохоча по разбитым улицам, приветствовали уцелевших горожан. Но в глазах солдат стояла горечь – слишком многое пришлось отдать за этот миг.
Одновременно с освобождением Сталино, ударные части Южного фронта ворвались в Артемовск, разметав остатки немецкой обороны. Донбасс восставал из пепла, словно феникс.
10 сентября, под аккомпанемент морского десанта, Мариуполь сбросил с себя оковы оккупации. Город, израненный бомбежками и голодом, встречал освободителей слезами и цветами.
Но война еще не закончилась. Впереди – Днепр, новые сражения, новые жертвы. Захарченко, глядя на запад, твердо сжал кулак. Донбасс свободен, но до полной победы еще долгий путь.
Пыль, зной, и бесконечная вереница машин, тянущаяся на запад. Отход начался. Генерал-фельдмаршал фон Манштейн, наблюдая за хаосом с холма, чувствовал, как лед сковывает сердце. Это было не отступление, а агония.
Тяжелая артиллерия ухала где-то позади, а небо то и дело разрывалось от вспышек советских снарядов. Солдаты, измотанные и голодные, брели вдоль дороги, их лица выражали лишь усталость и обреченность.
Лейтенант Клаус, опираясь на костыль, тащился в хвосте колонны. Нога, изуродованная осколком, болела нестерпимо, но мысль о русском плене придавала ему сил. Он видел смерти. Бессмысленные, жестокие. Вчерашний день унес жизнь его лучшего друга, Ганса, разорванного на куски прямым попаданием.
С каждым километром отступления линия Мелитополь-Днепр казалась все более призрачной. Клаус знал - это не просто тактика, это поражение. Разгром. Тяжелейшая операция, по словам фельдмаршала. Он усмехнулся – фельдмаршал смотрит на это сверху, а он, Клаус, тонет в этом аду по колено.
Ночь принесла лишь кратковременную передышку. Утомленные солдаты засыпали прямо на земле, укрывшись плащ-палатками. Клаус смотрел на звезды, пытаясь найти среди них утешение. Но в звездном небе он видел лишь отражение грядущей трагедии. Завтра будет еще хуже. Завтра – еще один день отступления, еще один день смерти. Днепр ждал. И он не сулил ничего хорошего.
Раненые. Двести тысяч душ, израненных огнем и волей. Не люди – обломки, мольбы о пощаде, крики, застрявшие в глотке. Их нужно вывезти. Приказ. Но как? Дороги разбиты, транспорт уничтожен. Истекающие кровью остаются на обочине, предоставленные милости смерти и грядущему русскому наступлению.
Три месяца снарядов – пропасть, отделяющая жизнь от гибели. Артиллерийский голод. Пушки замолкли. Их молчание оглушительнее взрывов. Они – бесполезный металлолом, молчаливые свидетели грядущего поражения.
Линия Мелитополь-Днепр – лишь призрак надежды, мираж в раскаленной степи. За ней - ни черты, ни окопа, ни заграждения. Бежать некуда. Только вперед, под шквальный огонь русских.
Но хуже русских атак – тень. Партизаны. Они крадутся по ночам, словно лесные духи, режут провода, взрывают мосты. Железные дороги, артерии снабжения, превратились в кровавое месиво искореженного металла. Грузы не доходят. Подкрепления опаздывают.
Хаос. Паника. Дезертирство. Фон Манштейн, в грязном блиндаже, зажигает еще одну сигарету. Он видит все. Бессилие. Скорый крах. И этот безнадёжный взгляд направлен на багровый закат над степью. В этом закате не обещан рассвет. Только пепел грядущей катастрофы.
Земля дымилась под ногами. Отступление. Но не просто отход, а выжженная степь, вырванная с корнем жизнь. Приказ фюрера: "Зоны пустыни". Выиграть время, во что бы то ни стало.
Штурмбаннфюрер Крюгер, сжимая зубы, наблюдал, как догорает село. Дым чадил, выворачивая наизнанку небо. Он слышал плач, приглушенные рыдания женщин, которых вязали, гнали на запад, словно скот. Призывной возраст. Всех. Никого не жалеть.
Составы тянулись на запад, груженые награбленным добром. Мебель, иконы, картины – все, что можно унести. 2500 составов. Крюгер сплюнул. Трофеи. За них он сложит голову на берегах Днепра.
Он ненавидел эту войну, этот приказ. Но солдат должен исполнять. Он поджег последнюю избу, ощущая, как огонь пожирает его собственную душу.
Ночь принесла новости – его рота будет удерживать плацдарм. За Днепром. Мясная лавка. Крюгер знал, что им не удержаться. Русские идут, словно неотвратимая лавина.
Он стоял на берегу, смотрел на пылающую землю, на реку, ставшую границей между жизнью и смертью. Плацдарм – ловушка. Но он будет сражаться. До последнего патрона. До последнего вздоха. И пусть проклянет его каждый кирпич этого выжженного края. Он лишь исполнял приказ. А пепел Донбасса летел на запад, неся с собой запах поражения.
Дым стелился по земле, словно саван. Зона в 20-30 километров перед Днепром - мертвая полоса. Капитан Хайнц шел по пепелищу, сапоги вязли в золе. Приказ был ясен: выжечь все. Ничего не оставить. Ни крова, ни еды, ни надежды.
Он видел тени людей, прячущихся в лесах, голодных и озлобленных. Их глаза прожигали его насквозь. Но он должен был исполнить приказ. Приказ самого Геринга.
Завывали машины, увозя последние запасы. Хозяйственное имущество, станки, все, что могло послужить русским. Все, что могло помочь им продолжить наступление.
Хайнц остановился у обугленных стен школы. Здесь когда-то звучал смех. Теперь – лишь тишина, звенящая в ушах. Он вспомнил своих детей, оставшихся в Германии. У них должна быть будущее. Ради этого он готов был на все.
Он отдал приказ поджечь. Огонь вспыхнул, пожирая последние воспоминания. Хайнц отвернулся, чувствуя, как тошнит. Но он знал, что делает это во имя Германии. Во имя своих детей.
Он обернулся, посмотрел на Днепр. За ним – надежда на спасение. Но перед ним – лишь выжженная земля. Запах смерти. И проклятие тех, кто остался здесь умирать.
Сентябрьское солнце Донбасса обагрилось кровью заката. Капитан Соколов, прищурившись, смотрел на запад. Пыль дорог въелась в кожу, глаза покраснели от бессонных ночей. Он помнил каждый метр отвоеванной земли – залитый кровью, оплаченный жизнями товарищей.
Сегодня – 22 сентября. Последний рывок. Юго-Западный фронт рванул вперед, словно выпущенная из лука стрела. Днепр! Враг отброшен за реку, на участке Днепропетровск — Запорожье. Вода блестела, словно сталь, отражая грядущие бои.
Соколов вздохнул. Донбасс позади. Угольная пыль, обгоревшие руины, запах смерти. Теперь – Днепр. Новая полоса огня. И он поведет своих солдат вперед, сквозь шквальный огонь, навстречу неведомому.
Вдалеке послышался грохот артиллерии. Битва продолжалась. Южный фронт, словно стальной кулак, сжал тиски. Река Молочная. Враг прижат к воде. Бежать некуда.
Соколов оглянулся. Его рота, измотанная, грязная, но живая. В их
