1. Она
В столовой всегда одинаково — прохладно. Металл подносов, шорох лотков, запах супа без названия. Воздух ровный, как тон без хайлайтера — ничего лишнего.
Прихожу почти в одно и то же время. Иногда он уже сидит, иногда появляется позже — так же размеренно, будто отмеряет себе сорок минут без спешки. Беру поднос озябшими пальцами, ненадолго задерживаюсь у раздачи — выбираю блюдо, которое потом не придётся оправдывать перед зеркалом. Кладу вилку и нож, иду к тем же столам — туда, где света от окна чуть больше, чем нужно, и где можно быть на виду и в стороне одновременно.
Не знаю, когда всё началось. Наверное, в какой-то самый обычный день, когда он просто оказался напротив. В столовой ведь все садятся как попало: кто-то торопится, кто-то сидит с телефоном, кто-то болтает с коллегами. А я — одна. Так спокойнее.
Сел через стол, развернул салфетку, взял вилку. И — ничего. Даже не посмотрел сразу. Отметила, как аккуратно двигается, как ставит поднос — и поймала себя на том, что смотрю дольше, чем нужно. С тех пор вижу его каждый день.
Мы не знакомы, но узнаю его сразу: походка без спешки, поднос ставит осторожно — будто боится нарушить покой вокруг. Плечи ровные, взгляд без нажима. Перед тем как сесть — короткая пауза, словно спрашивает у стола разрешения. И каждый раз это почему-то и забавляет, и успокаивает — будто рядом человек, у которого даже вилка знает своё место.
Существуем в какой-то общей рутине. Роли простые: я — будто случайно, он — будто не специально. И странным образом это правильно. Без обещаний, без игры — просто присутствие.
Слово «симпатия» я не люблю — школьный привкус записок и «переписать домашку». У меня — работа, стойкая тушь, список дел в телефоне и короткое «спасибо» в очереди за компотом. И всё же в этой прохладе есть что-то другое — крошечное, но живое. Сначала задержанный на долю секунды взгляд. Потом — кивок, как негласный договор. Потом — «извините» у стойки с приборами, слишком отчётливое, словно у нас и правда есть история. Хотя её нет.
Знаю о нём больше, чем положено женщине, которой он не представлялся: телефон экраном вниз, рядом — ключи, как часовые; привычка проводить пальцем по стакану; едва заметная складка у переносицы, если за соседним столом смеются слишком громко. Лицо спокойное, как мне нравится — то, которому веришь, когда слышишь «всё нормально». Голос негромкий, без нажима, без попытки впечатлить. И этого почему-то хватает, чтобы день становился интереснее.
Иногда спрашиваю себя: что это — просто красивая форма скуки, в которой никого не ранит? Или всё-таки симпатия, не требующая продолжения, но способная изменить температуру дня — всего на пол-градуса.
Может, это старая привычка тянуться к теплу. Источник не так важен; важно, что он есть. После обеда он исчезает вместе с гулом подносов, а вечером дома его нет — и не нужно. Но в обед — снова здесь. Я — тоже. Становлюсь внимательнее к своим движениям: беру ложку иначе, выпрямляю спину, помаду выбираю на полтона ярче. Не для него? Для себя в его присутствии. Разница есть.
Наши взгляды иногда встречаются и не спешат разойтись — не из вежливости, а будто мы проверяем, держится ли то, что висит на одном взгляде. Он улыбается глазами — так, будто только мне. И, кажется, я отвечаю тем же.
Планов не строю. Романтизации не хочу. Между нами — ничего: ни слов, ни переписки, ни обещаний. Только тонкая нить, которая не требует объяснений. Это не влюблённость и не интрига. Это возможность быть рядом и оставаться собой.
Но симпатия — всегда в движении: меняется сама и меняет нас. Игра взглядов со временем превращается в затянутое ожидание, где оба делают вид, что ничего не происходит. А происходит. Тихо, как пульс, который ускоряется от бега.
Симпатия тревожит, как ночной свет — мягко, пока не начнёшь искать выключатель. Уже не просто наблюдаю за ним: как ест, как двигается, как берёт чашку, как чуть склоняет голову, когда слушает.
Думаю о нас — о том, как он может. И чем отчётливее становится это воображение, тем опаснее оно кажется.
Примеряю его жесты к себе, как ткань: повернуться ли, податься ли ближе, рискнуть ли словом. Понимаю — симпатия живёт до момента, когда «взгляд» становится «шагом». Любое слово может стать прикосновением. Ещё миг — и это перестанет быть ощущением, станет выбором.
В тот день пришла чуть раньше. За окном шёл снег — редкий, будто для вида. Свет у окна казался праздничнее обычного. Села у стены, открыла телефон, пролистала пару новостей. На самом деле ждала его — как всегда, не признаваясь себе. Вот он идёт. В мою сторону. Сел рядом, не напротив — будто пересёк тонкую границу без визы. Я вздрогнула, нечестно было бы не вздрогнуть, и улыбнулась — симпатия оказалась неожиданно ожидаемой.
2. Он
Каждый день в столовой вижу её. Сначала я. Потом — она меня. Иногда — сразу, иногда будто нарочно тянет. Но замечает. Всегда.
Не могу сказать, что она красивая. В привычном смысле — нет. Но в ней есть что-то правильное. Лицо простоватое, но симпатичное; светлая кофта, волосы собраны в нетугой хвост. Говорит негромко. Иногда смеётся — не в голос, а чуть-чуть, глазами.
Интересно, с чего это началось. Может, с того дня, когда мы случайно сели за соседние столы. Или когда одновременно подошли к лотку с вилками, и она сказала «извините» слишком внятно — будто между нами уже была история. Хотя не было.
Каждый день думаю: симпатия? Она? Что это вообще такое — симпатия? Это про желание? Про тепло? Про взгляд, который задерживается на секунду дольше?
Хотя и к поварихе на раздаче у меня — симпатия. Большая, строгая, не улыбчивая. Но когда глядит — лицо будто теплеет. И если гуляш, то вся тарелка — в мясе. Симпатия? Да. Но не более.
А с ней — той, на которую смотрю за столом, — может быть «более». И в этом разница.
Захожу — и сразу ищу её глазами. Если не вижу — внутри лёгкое расстройство. Как будто день не сложился.
Мы до сих пор не знакомы. Но уже не чужие.
Знаю её повадки: как берёт салат без соуса, как морщится, если рядом громко говорят, как сердится — по-своему, тихо, прищуром.
Она тоже ищет. Вижу это. Видит — и будто выдыхает. Как будто я — её привычка.
Нет между нами ничего. Ни слов, ни переписки, ни намёков. Только взгляды. И молчание. Но оно не пустое — плотное, как снег, когда идёшь один и слышишь только свои шаги.
После обеда — почта, звонки, срочность. Не думаю о ней. Совсем. Она будто выключается вместе с табло столовой. Нет её. И не надо.
А потом — обед. И снова вижу. Снова смотрю. Снова чувствую этот нелепый подъём — будто живой. Хотя ничего не происходит.
Иногда вижу, как она говорит по телефону. Может быть, с мужем. Или с подругой. Голос спокойный, не скучный. Тот правильный голос. И всё же не знаю о ней ничего — ни имени, ни возраста, ни отдела. Даже не уверен, есть ли у неё отчество.
И странно — этого хватает. Для чего — не знаю. Не для жизни. Не для действия. Просто чтобы день был с человеческим лицом.
Иногда думаю: а если бы она подошла? Сказала что-то просто по делу. Не флирт. Не провокация. Наверное, отреагировал бы сухо. И весь этот хрупкий пузырь лопнул бы.
Потому что в этом и держится — в недосказанности. В обеденной нерешительности. В том, что между нами не будет понедельника. Или пятницы. Только обед. И симпатия. Та, что не требует развития. Не кричит. Не мучает.
Мы уже здороваемся кивком. Если сталкиваемся у подносов — говорим «привет». И в этих двух слогах — что-то большее, чем вежливость.
Мы не просто обмениваемся симпатией — мы существуем в ней вместе. В живой, неловкой, чуть передержанной, которая висит между нами, как пар над супом.
Кажется, обоим удобно в ней, и трогать её не хочется. Но где-то под кожей зреет желание — узнать ближе. Оно растёт тихо, почти неслышно, и с каждым днём удержать его всё труднее.
Я не хочу потерять это чувство, не хочу дать ему скатиться в привычку — в то самое поварихино «доброго дня» у раздачи.
Не ищу повода. Иду к ней.
Сегодня она у окна. Снег за стеклом редкий — будто кто-то сыплет его рассеянно. Свет падает на волосы, делает их чуть светлее.
Делаю шаг. Другой. Не думаю, что сказать — просто знаю: пора.
Она поднимает взгляд. И на короткий миг в её глазах — то самое узнавание, с которого всё началось.
3. Они
Он подошёл. Сел рядом — не напротив, а ближе.
Она чуть отодвинулась, но осталась. Руки дрогнули. Видно, волнуется.
Он молчал. Долго. Подбирал слова, как ягоды — осторожно, чтобы не раздавить.
Потом, глухо, будто не ей, а себе:
— Может, в субботу… в парк?
Она не сразу отвечает. Смотрит в тарелку, проводит пальцем по ободку, словно ищет там оправдание.
— Нет. Мы с мужем и детьми — на дачу.
Он кивает. Пауза тянется, вязнет.
Она уже готова спрятаться в молчание, но вдруг, едва слышно:
— А в пятницу? После работы?
Он улыбается краем губ, спокойно, без надежды:
— С женой к друзьям.
Они едят дальше — медленно, в тишине, в симпатии, без продолжения. Будто пережёвывают не еду, а сказанное. Не слова — невозможность.
— Компот будешь? — спрашивает он наконец.
Ответа не ждёт. Встаёт.
Идёт к поварихе.
Она уже смотрит.
И будто всё понимает.
Первые две части, отточенные зарисовки с надеждой на развитие дальнейших отношений.
И заключительная часть, не менее мастерски описанная.
Грустные реалии жизни.
С поднамёком.
Игра слов, смыслов. Игра узнаваемых образов.
Очень понравилось. В избранное!