Кубанский шлях. Ч.2. Гл.21. Нападение ногайцев

                                         
          Пасха в 1786 была ранняя. Степан и Дарья отсеялись, но  Степан и   Фрол охраняли  поле Михаила Держихвоста, который бросал в землю уже последние зёрна. Неожиданно с колокольни церкви разнёсся   по полям  набат. Побросав на арбу Мишки всё его имущество и посадив на неё  Айшет со старшим сыном, казаки заторопились в станицу. Мишка  злился, сидя на облучке: волы передвигаются гораздо медленнее лошади  – и гадал, что случилось?
Дед Трифон, вернувшись с обедни, прилёг на лавку, вытянув  усталые ноги. Простуженная Манефа с трудом забралась на тёплую печь. На ночь её понемногу ещё топили. Услышав набат, сползла с печи и поплелась к храму. Трифон, опираясь на костыль, присоединился к ней. 
Софьи не было на обедне, надвигались роды, а чувствовала она себя всё хуже и хуже. Кроме того, страх последнее время не покидал её. Набат, как гром среди ясного неба. Она понимала, что надо спешить в храм, но  гадкий липкий страх охватил её всю. Матрена Трусиха, отправив Авдошку к церкви, осталась с попадьёй дома – вдруг надумает рожать.
           Со всех концов станицы  спешили в   храм    старики, женщины, дети.
           У входа в церковь Колька Бессараб в третий  раз возбуждённо пересказывал в лицах события в степи и в правлении, суть которых – убийство табунщиков, угон лошадей и решение Чернецова.
        – Атаман, которому   сообщил об этом прискакавший с пашни Дормидонт Авдеев,  как закричит:
        – Давайте, казаки  за ними!
        Ему возразили:
        – Так почти  все казаки в поле. Кто ж поедет?
        – Пока прискачут, воры уйдут далеко.
       Но он распорядился:
        – Старики, которые в силе, да казаки, кто отсеялся, пущай седлають  коней, а которые с поля придуть, будуть охранять станицу. Не сумлевайтесь, станичники: в обиду вас не дадим!
       Вскоре готовые к походу казаки собрались у ворот. Даже дед Фёдор Кобыла подъехал на своём дряхлом мерине. Но его Чернецов развернул:
         –  Вы,  дедуня, очень нужный обчеству человек. Ежели что случится с вами, кто будеть обучать малолетков? Оставайтеся-ка дома, –  и сердито поторопил остальных:
         – В погоню, казаки! И чтоб к вечеру кони были дома, в станице!
         – На ко-о-онь! – звонко скомандовал Афанасий Бычков. И они помчались.
         – А ты ж что остался, Николай?
         – А из нас, свободных малолетков, никого не взяли, –  сокрушённо проговорил Бессараб, глядя в землю.
         – Ничего, Колька, вы тута постоите за нас, – ободрил его дед Трифон.
Станичники разошлись по домам, кроме тех, которых направили в дополнительные дозоры. Возглавил отряд погони Бычков. Также из казаков, которые в силе, в него вошли  Шерстобитов,  Авдеев,   Лютиков.
Степь затянуло туманом. В одном месте, где дорога, по которой скакали казаки, сошлась с другою тропинкой, Сидор Шерстобитов остановился, внимательно рассмотрел каждый куст, прошёл несколько сот шагов по боковой дорожке и, довольный осмотром, велел   ехать дальше. Ехали  долго, не наблюдая никаких  знаков присутствия врага. Однако около полудня Сидор стал опять приглядываться к каменистой почве, по которой местами протекали мелкие ручьи. Около них земля была несколько размягчена. Возле одного из ручьёв он спешился, прильнул к земле и, рассмотрев её, сказал:
– Недавно лошади прошли!
Приглядевшись к влажной почве, Бычков  подтвердил выводы Сидора:
        – Точно! Земля копытами примята!
        Фока встревожился, суетливо оббежал полянку:
        –  Скольки коней было? А куда идёть след? 
        –  Дальше узнаем, Фока — возбуждённо ответил Афанасий, –  ну, тронулись, братья.  Да под ноги глядитя. Не потерять бы след.
        Казаки продолжали ещё некоторое время ехать, но уже наобум – никаких свидетельств о прохождении лошадей не стало видно. Вечерело. Надобно бы подумать о ночлеге.
        Вдруг Сидор опять остановился и указал на дорогу палкой.   Начали осматривать землю  и обнаружили  теперь уж несомненные  следы многих конских копыт. 
         — Тута небольшая дорога. По такой ездять не кажный день, — рассудил  Сидор, указывая на выбоины во влажном галичнике, — вот глядитя, свежие следы, цельный  табун прошёл, видать, наши енто кони.
– Не затопчите следы, – ворчал Фока, – чего скучились?  Разойдитеся пока!
– Прав, Фока, казаки, отойдите в сторону, – деловито распоряжался Бычков, – станем лагерем поблизости, чтобы, как рассветёть по следам итить дале.
Спали тревожно. Мишаня Долгов и сын Фоки Дормидонт, сторожили лагерь станичников и, не сомкнув глаз, вглядывались в темноту. От ногаев всего ожидать можно.
Едва рассвет светлеющим туманом начал расползаться по пролеску, где был раскинут  бивак, дозорные принялись будить казаков. Лютиков шептал каждому чуть ли не в ухо:
– Вставай, да потише. Чуеть моё сердце, что недалёко ушли нагаи. Не вспугнуть бы.
Пока все скоренько собирались, Сидор уже рассматривал вчерашние следы и что-то шептал себе под нос.
        Внезапно   ветром разметало пелену тумана, и казаки в трёх сотнях шагов увидели врага – десятка два бодрых всадников и с ними станичных коней.
        Ногайцы, не ожидавшие такой встречи, опешили, на миг остановились и затем,  гиканьем и свистом подгоняя лошадей, помчались прочь.
         Началась погоня, в которой   двое из них свалились, простреленные ружейными пулями.  Афанасий Бычков  тоже вдруг пошатнулся в седле и выпустил поводья. Казаки хотели было подхватить его, но он переложил поводья в другую руку, крикнул: «Вперёд!» - и сам помчался  дальше.  Как оказалось после, пуля перебила ему левую ключицу.   Но,   превозмогая  боль, он продолжал вместе со всеми погоню. Ногайцам, однако, удалось оторваться от преследователей, и те скакали за ними вслепую.
       К  вечеру по конским следам выскочили к реке Кубани, и тут же нача­лась мучительная переправа, длившаяся часа два или три. Было очень холодно, ледяная вода сковывала члены, казаков гнуло в дугу. Выйдя на берег, стали оглядываться, но воров как ветром сдуло. Следов на берегу не было, да их просто и не видно – кругом камень. Видно, река меняла здесь русло.
      – Э-эх, – жалобно подытожил синими губами Фока, – не отбили коней, тольки замёрзли и намокли.
      – Как в станицу-то возвращаться, – сокрушённо качали головами уставшие казаки.
      – Ничего, братцы, дюже не горюйтя, –  успокаивал товарищей Сидор, –  вернёмся  в станицу, соберём охотников и сгуляем до ногаев. Подберёмся к улусу и не тольки своих коней возвернём, но и чужих угоним.
      – Святое для казака дело, – подтвердил Лютиков, стуча от холода зубами.
       Бычков постанывал: рану ему  перевязали, но пуля засела в кости – без лекаря не обойтись. Лишь бы до возвращения в станицу не приключился антонов огонь. Но в ночь идти назад, домой, бессмысленно. Станичники, недовольные погоней, начали сушить одежду,  устраиваться на ночлег. Выставив охрану, уснули как убитые.
На следующие сутки, к обеду,  полные унынья казаки вернулись в станицу.
Они вошли в церковь, где отец Кирилл отпевал табунщиков, виновато опустив головы, перекрестились. И спрашивать было не надо: не догнали татар, не отбили коней.
         Тела убитых предали земле скромно, но  похоронили теперь не на общем кладбище под тыном, а на погосте,  у храма. Его  колокол трижды, по числу погибших,  звонил «по душе». И этот печальный звон говорил больше, чем все речи скорбящих. Вдовы убитых под иконами положили их шапки[1]. В небе закурлыкали журавли. Они возвращались с зимовки домой.