Она принесла с собой кусочек иного мира, запечатанный в ритме крыльев. Не полет – а пульсация. Не перемещение в пространстве – а мерцание, как у гаснущей звезды. Ее лапки, опушенные тончайшей пылью невысказанных смыслов, коснулись не металла. Для нее эта холодная, вытянутая форма была просто фактурой. Еще одним изгибом ландшафта, лишенным названия.
Ее сложные, фасеточные глаза, видящие все и ничего одновременно, не собирали образ солдата. Они дробили его на тысячу безэмоциональных фрагментов: пятно пота на ткани, блик на каске, микроскопическое движение зрачка. Он был для нее не человеком, не врагом и не героем. Он был теплой скалой. Стабильным источником жизненного трепета, в котором угадывалось сродство с солнцем, нагревающим камень.
Она села на ствол, сложив крылья в ритуальный жест молитвы. Ее тень была крошечной иконой на поле прицела. Она пила солнце из металла, впитывала его лучами своих чешуек. Этот длинный, холодный стебель был для нее просто удобной веткой, лишенной памяти о пальцах, сжавших приклад, и ушах, оглохших от грома.
А потом ее хоботок, свернутый в тугую пружину ожидания, размотался. И она совершила акт величайшей, не ведомой ей самой иронии: принялась искать нектар там, где когда-то выплеснется пламя. Она искала жизнь в эпицентре тишины, предшествующей смерти.
Солдат замер. Его собственный, человеческий взгляд, загруженный образами страха, долга, тоски по дому, столкнулся с абсолютной инаковостью этого существа. В ее молчаливом ритуале не было ни осуждения, ни благословения. Была лишь безупречная, слепая логика жизни, следующей своим курсом, невзирая на наши чертежи ада.
И в этой тишине, под прицелом всевидящих, но ничего не понимающих глаз, родилась странная связь. Между тем, кто несет смерть, но тоскует по жизни, и тем, кто олицетворяет жизнь, но не ведает о смерти.
Она пробыла там мгновение, равное вечности. А потом, будто получив неведомый ей самой сигнал, сорвалась в воздух, превратившись вновь в мерцающую частицу иного измерения. Унесла с собой каплю солнца, нагретого на оружии. А ему оставила тяжесть нового вопроса, который теперь навсегда будет жить рядом со страхом в стволе его винтовки.
