усилиями она сгоняла несколько из огорчавших её пяти-шести килограммов. Потом на каникулах улетала с семьёй куда-нибудь на отдых, снова расслаблялась…
* * *
Специально для него она разучила на шестиструнной гитаре песню Аниты Цой «Влюблёнка», и теперь, сидя «по-турецки» на ковре в соблазнительно обтягивающих её стрейчевых джинсах, не совсем верно воспроизводила голосом мелодию, неуверенно бренча, подражала интонациям Аниты:
«А я в тебя влюблёнка,
А я в тебя влюблёнка
На-на-и, на-ха-и,
Жизнь чертовка.
На-ха-и, на-ха-и,
Мышеловка».
Ожидала похвал.
При всём влечении к Галине его неубиваемый «внутренний критик» слегка поморщился от не самого здорового вкуса подруги в её музыкальных предпочтениях.
«Но, в конце концов, это не главное в ней», - отмахнулся его внутренний романтик. Специально же выбрала такой текст: «Мой дом для тебя покину, Пусть горит к чертям огнём».
И что – действительно покинет? Пойдёт за ним на край света?
Как можно искренне похвалил за пение. Гитара была отложена в сторону. Объятия и энергичные поцелуи с проникновением языка.
* * *
Разумеется, одних шатаний по улицам, кафе, скверам, театрам - в полупьяном от любви состоянии - им скоро стало недостаточно. А поскольку собственным отдельным жильём в Наупинске никто из них пока не располагал, Андрей съездил на "малую родину", продал кое-что из домашнего имущества и стал периодически снимать на сутки-другие у старшего друга-доброхота за символическую плату временно пустующую однокомнатную квартиру.
Среди довольно простой меблировки они провели тем летом и осенью несколько волшебных вечеров и ночей. Пропустим наивные и восторженные платонические пассажи о единении душ и «одной волне», которые мог бы долго рассыпать «внутренний романтик» Андрея. А его же «внутренний прагматик и циник» был приятно удивлён, насколько быстро Галя преодолела первоначальную стыдливую скованность - показную или действительную - и каким горячим оказалось её раскрепощение.
Тот же никогда не дремавший «внутренний мефистофель» в первый раз, когда они разделись, усмехнулся: «А Мари была права: у неё действительно небольшой целлюлит – на широких ягодицах и бёдрах, на животике». Пьянеющий от восторга внутренний романтик отмахнулся: «Ну и что? У Мари груди почти нет, вот и завидует. А тут такое богатство!» - «Так, ничего. Похоже, она немного потяжелее тебя будет. Ей больше подошёл бы атлет».
Иногда он восхищённо подхватывал её на руки и кружил по комнате, чем вызывал у Гали нешуточное опасение, что несколько субтильный друг её не удержит. Смеялась, слегка болтала ногами («Ах, пустите меня, пустите!»). Как-то без всякой задней мысли, среди потока дифирамбов и комплиментов, он случайно мельком спросил, а сколько в ней… Слегка зардевшись, ответила почти правдиво: «Шестьдесят три, ужас, да?» (рост девушки составлял 164 сантиметра) - «Самое то, что надо!» - преувеличенно оптимистично воскликнул студент, бережно опуская на кровать свою аппетитную семидесятикилограммовую пассию.
* * *
Через два года, в июне, им обоим неожиданно стало не до встреч, полузапретных укромных радостей и прогулок. Он поступил в аспирантуру одного из московских вузов и занимался оформлением документов, отсрочкой от службы и устройством в столичной общаге. Она усиленно готовилась к выпускным и ежевечерне сидела над дипломным проектом. Прихлёбывала свежезаваренный чай, не считая, тянулась за разнообразным печеньем, отламывала от шоколадных плиток, ощипывала спелые виноградные грозди.
Разумеется, она блестяще защитилась, получила свой красный диплом, попала на доску почёта. Откружилась в танцах на выпускном вечере в модном, специально приобретённом платье «от кутюр», а в качестве награды полетела со старшей двоюродной сестрой, отдыхать на один из греческих островов в Эгейском море – в отель с All Inclusiv’ом.
Сопровождение молодой свежей девушки старшей родственницей на пляжном отдыхе – лишь иллюзия контроля над ситуацией для самоуспокоения родителей. Между Галей и её кузиной Еленой, старой девой, ловящей свои крайние шансы, быстро был заключён негласный «пакт о ненападении и сотрудничестве». И пока вторая отсыпалась днём после бессонных ночей в клубах, где пыталась завязать новые знакомства, первая шла плавать в море, гулять по набережной, посиживать в таверне.
Сыном собственника отеля был статный, высокий, красивый как молодой Одиссей, парень по имени Георгиос, иногда встававший за кассу и на ресепшн. На Истомину возле басейна в её купальнике с V-образным вырезом он положил горячий взгляд своих тёмных «маслин» почти сразу. Сначала немного перебрасывались задорными фразами на английском, разучивали отдельные русские или греческие слова.
А потом случилась очередная еженедельная затяжная вечеринка в отеле - с барбекю, с морем джин-тоника и коктейлей, с анимационной программой и дискотекой до глубокой ночи. И чем больше было «Рецина-пунша» и «Узо-лимонада», чем громче и ритмичнее сбивала с ног и уносила музыка, тем слабее был внутренний контроль. И под утро казалось уже само собой разумеющимся, что Георгиос благородно провожает до номера, поддерживая её, нетвёрдо стоящую на ногах. В номере, разумеется, не оказалось Елены, и ушлый грек, разумеется, не остался снаружи.
Следующие несколько дней она провела под воздействием «бросающей краску в лицо» смеси стыда и сладкой удовлетворённости.
В следующем месяце – посвежевшая, загорелая, прыгающая, чтобы натянуть недавно бывшие ей впору, но ставшие тесными светлые брюки – она провела ещё несколько недель у хлебосольных родственников в Краснодарском Крае.
Увидеться с Андреем они смогли только в конце августа – в её недолгий приезд в столицу. Галя заметно пополнела, начала жиреть. Жарким московским днём шла она навстречу другу в летнем коротком сарафане, открывающем милые полноватые ноги, руки и плечи – выпукло-созревшая, с подросшей грудью, широкими сдобными бёдрами, уже не намечавшимся животиком. Ночью немного удивила не только новыми впечатлениями от своего шикарного тела.
Была она теперь не то что зажата – напротив, раскована как никогда – но словно отсутствовала, находясь мыслью где-то ещё в самый неподходящий момент. Было ли это обдумыванием стратегии начала работы в серьёзной организации, куда она собиралась осенью? Или, как подозревал аспирант, летний отдых обогатил его пассию впечатлениями не только пейзажного, но и намного более личного характера, и он был теперь у неё не один? – чужая душа потёмки.
Перед работой она по своему обыкновению «взялась за себя», и когда он в последний раз перед отъездом навестил её в сентябре, в её комнате были разбросаны по ковру женские журналы, открытые на развороте c описанием комплекса упражнений в домашних условиях. В открытой тетради - личном дневнике, забытой на столе, он успел увидеть на странице «1-е сентября» цифру «80» с красным восклицательным знаком. Цифра была зачёркнута, а несколько следующих повторяли «79», «78», "78"… В коридоре стояла изящная дамская «Ласточка» – двухколёсный друг сторонниц здорового образа жизни – благо, погода держалась хорошая для длительных велопрогулок.
Обнимая на автостанции перед отъездом свою двадцатидвухлетнюю цветущую пассию, он подумал мельком, какая всё-таки Галка ладная и притягательная. И при этом молодец, что берётся немного сбросить. И ему тоже надо, наконец, всерьёз заняться силовыми упражнениями, если он намерен обеспечивать своей подруге личный комфорт, да и сам его испытывать.
- Не отпускай меня, Андрей…
- Давай договоримся: встретимся не позднее, чем через два месяца. Я немного обустроюсь и приеду. Обязательно приеду!
Набитый под завязку автобус натужно тронулся с места, и, набирая скорость, повёз новоявленного аспиранта навстречу новым испытаниям.
* * *
Давно замечено умными людьми, что настоящее разочарование постигает человека дважды: когда он долго не может добиться того, чего страстно желает, и когда, наконец, добивается того, чего страстно желал.
Вместо спокойной работы над диссертацией Андрею приходилось тратить время на утомительную суету. Не затем, чтобы преуспеть, а чтобы для начала выжить в одном из самых дорогих городов мира.
Сперва его грело чувство принадлежности к элитному вузу, были в новинку впечатления от обустройства в комнате-«двушке» приличного общежития, радовали новые знакомства, возвращение домой вечерними иллюминированными проспектами. Но уже через два месяца единственным отчётливым желанием молодого человека по утрам стало укрыться одеялом с головой и поспать, чтобы никто не входил в комнату и не тревожил ещё хотя бы час-другой.
В одном из внешне солидных издательств на Новом Арбате, где он благодушно согласился отработать «испытательный срок», не оформив сразу трудовой договор, ему через полтора месяца указали на дверь, ничего не заплатив. Впоследствии он сам поражался своей наивности, которую можно было объяснить только эйфорией первых недель пребывания в столице. Пришлось срочно устраиваться дежурным администратором в гостиницу своего же универа, что давало маленький, но стабильный заработок, ибо первоначальные деньги были давно истрачены, и каждому соседу в своём блоке он был уже немного должен.
Появились и частные ученики по «наводке» приятеля с другого факультета – молодого, но более практичного. Вместе с тем необходимости собирать материал к будущей диссертации и вести обязательные занятия со студентами никто не отменял. Приходилось раз в неделю ездить в Химки в диссертационный зал «Ленинки» и тратить с трудом зарабатываемые сотни на ксерокопии чужих мыслей из чужих работ. В чопорной тишине читального зала они казались важными и значительными, но потом, внимательнее вникнув в них дома, он понимал, что всё это фигня и «вода», авторы безбожно передирают друг у друга, из устаревших источников, и использовать этот материал можно не более, чем на несколько процентов.
Осенью Андрей съездил два раза на «малую родину», потом дни понеслись рысью, слились в одну летящую вперёд массу, не давая возможности вздохнуть и распрямиться. Через полгода, словно очнувшись, он ощутил на улице, что пришла весна, и понял, что время нигде не летит так стремительно, как в Москве.
