— Я маме сказала, она оплатит половину, то есть за английский, а ты по русскому, по программированию я сама справлюсь, а по математике в школе натаскивают.
— Я не против. Я рад, что мама хочет участвовать.
— Только она просила тебе не говорить. Какие-то глупые игры, да?
— Так взрослые и не очень умные.
— Да, я помню. Ты мне это с раннего детства говорил. Пап, можешь мне обещать, что сделаешь?
— Смотря что.
— Нет, не пойдет. Просто обещай и все. Ну, пап, пожалуйста.
— Ладно, но это нечестно.
— Знаю, но честность еще никого не сделала счастливым — твои слова.
— Не мои, кто-то из писателей сказал.
— Для меня это твои слова. Помнишь, я записывала в тетрадку твои афоризмы? Так вот я ее недавно перечитала.
— Мне не показывай, а то со стыда сгорю, — он поставил чайник на стол и достал из холодильника пирожные. — Мало купила, только мне.
— Но-но! — Оля угрожающе замахнулась вилкой.
«У меня был второй сеанс психотерапии. По-моему, все зря, я основное время молчу, не могу сформулировать мысль. А он ждет, вопросы задает, а мне хочется, чтобы он заткнулся!
Короче помолчала за три тысячи. Можно было бы вина купить на эти деньги. Пить не хочу. Пробовала — не лезет. Сижу дома, отключила телефон и сижу в кровати. Я ничего не хочу, лень двигаться. Надо бросать эти таблетки.
Мама мне тут в храм предложила сходить, к крестной съездить. Ха-ха! Вот уж куда я точно не пойду».
Течет вода, слышен звон посуды. Открывается холодильник, булькает жидкость, она что-то наливает в стакан.
«На работе мрак. Все такие психованные. На меня орали всю неделю. А в чем я виновата? Они думают, что все из-за логиста, а то, что груз арестовали на границе — на это всем плевать. Ищут другого человека, я же не справляюсь. А еще я тарифы выдумываю, раньше же цены другие были. Мудаки, пусть увольняют. Я с них три оклада выбью, уже документы в суд подготовила».
Пьет и икает. Смеется. Наливает еще и солит или перчит, трещит мельница. Долго размешивает и медленно пьет.
«Кадровичка тут подкатывала. Она щупает, когда я свалю. А я не свалю, пусть сокращают. Мне тут начальник пригрозил аттестацией. Ну-ну, пусть проведут. Я их в суде размажу, то же мне, комиссия. Деньги у меня есть, поживу без «любимой» работы полгодика.
Надо ремонт доделать, потолок сделать, а то эти сопли с лампочками достали. Мама говорит, что я живу в бомжатнике. Ну и ладно, зато в своем бомжатнике».
Чем-то хрустит, давится и смеется. Отстукивает пальцем марш, тихо напевая.
«У меня есть друг. Я тут подумала, что единственный. Я его никогда не видела, а он меня видел. У нас в подписи фотки висят, бесящая тема. Мы по работе сошлись, потом просто стали переписываться. Я не хочу встречаться, он походу тоже. Обидно, может, он женат? Я не спрашивала.
Короче я ему настрочила письмо, вылила все, что думала. Хотела даже первую запись дневника отправить — вот я, голая, без кожи. Страшно?
Мозгов хватило этого не делать. Я горда собой, сдержалась. А так хочется просто поныть кому-нибудь, а некому. Так грустно и одиноко, а еще страшно».
Запись прерывается.
«Это снова я. Привет мне от меня — Ритка, ты супер. А я? А я так себе. Он вчера ответил, написал, что все на нервах, кто-то хочет эмигрировать. Мрак, короче. Он против войны, не то, что я. Мне все равно, я этого не понимаю и не хочу разбираться. Мне своей боли хватает, да и что от меня толку?
Он прислал рассказ. Он иногда присылает мне свои рассказы на мое нытье. Интересно, что думает его жена о нашей переписке? Я бы убила, глаза бы выцарапала этой суке, мне, то есть. А его за член укусила! Сначала бы довела до конца, почти, а потом бы так укусила, чтобы он полгода кровью писал!»
Смеется. Наливает остатки из бутылки и идет ее мыть.
«Я кефир пью. Надо бы доставку заказать, в магаз идти лень. Ох, какое же я трепло, не зря меня бабушка так обзывала. Трепло и есть. За член бы укусила — просто смешно! Забилась бы в угол и рыдала три дня и три ночи, а потом успокоилась. Пусть переписывается, лишь бы не уходил.
Все, пойду рыдать в ванную, там акустика лучше. Мне даже соседка снизу стучит, не выносит моих лосиных криков. Пошла она в задницу со всем подъездом! Ребята сверху нормальные, их оставлю, остальных в задницу!».
Лена вздрогнула и села на кровати. Что-то разбудило ее, но она забыла. Схватив телефон, она шепотом выругалась, только три ночи, теперь она не уснет. Она встала, открыла окно, теплый июльский ветер зашел в комнату. Спать больше не хотелось, она сделала себе коктейль и села на широкий подоконник в опасной близости от открытого окна. Как в детстве, когда она любила свешивать ноги, пугая прохожих. Они думали, что девочка собирается выпрыгнуть, иногда она думала об этом, но так и не решилась.
Смотря на пустынную улицу, она пила, чувствуя, как алкоголь растекается горячими струйками по сосудам. С каждым глотком становилось все жарче, и к концу высокого бокала она обнаружила себя в одних трусах на обозрении всему району, хорошо, что свет не включила, а куда она бросила пижаму? А, на кровать. Это хорошо, а то в прошлый раз зашвырнула в окно.
День прошел как обычно. Лена успела вздремнуть на работе, работала она быстрее многих, но быстро уставала от скуки. Начальник знал это, и не будил во время обеда, давая ей поспать два-три часа в оранжерее на диване. Каждый раз Лена просыпалась под пледом, кто-то заботился о ней, и ей это нравилось. Романов на работе она заводить не собиралась, дело было даже не в принципах, она не была готова к отношениям. Ей больше нравилось искать партнеров в Тиндере, хотя и это превратилось в серую рутину.
Вечером она долго читала детскую книжку, которую купила сыну. Хорошо, что он живет с папой, с ней ему было бы очень плохо. Ее не коробило то, что сын зовет другую женщину мамой, а она любимая тетя Лена. Егор нашел себе прекрасную жену, Лена знала о себе достаточно, чтобы не переживать по этому поводу. Скоро новый курс терапии, в этот раз она оплатит все сама, хватит висеть на шее у родителей и занимать у Егора.
Ночью ее разбудил стук. Сначала стучали сверху, потом снизу, а через секунду яростно забарабанили в дверь, истошно выдавливая дикие вопли. Лена бесшумно слезла с кровати и на цыпочках дошла до двери. Взглянув на себя в большое зеркало, она увидела сильно исхудавшую женщину с взлохмаченными короткими волосами. «Надо постричься», – решила она, потрогав волосы, спускавшиеся ниже ушей. Больше никто не стучал, за дверью никого не было. Подождав немного у глазка, Лена пошла спать. Опять три ночи, но в этот раз она уснула, пытаясь вспомнить, когда начались эти стуки. Вроде еще лежал снег или нет, она ничего не могла вспомнить.
Следующей ночью стук повторился. Стучали так, что она перестала слышать свой голос, а кричала она громко. Дверь били ногами и руками, но, когда она решалась взглянуть в глазок, стук обрывался, а в лифтовом холле никого не было.
На пятую ночь стука Лена решилась и открыла дверь. Этаж был пуст. В квартирах слева и справа никого, соседи уехали на лето за город, а безумная старушка, видевшая еще Сталина на параде, спала мертвецким сном. Лена прошлась по лестнице вниз и вверх, но ничего не услышала, и ей все время казалось, что она делала так уже очень много раз. Спать было невозможно, а читать больше не хотелось. Как ни весела была книжка, как ни любила она яркие картинки с озорными детьми, книжка жгла руки. Лену трясло, не то от страха, не то от гнева.
На работе все валилось из рук. Она не могла оформить ни одной статьи, все расползалось, а макеты стали серыми и плоскими. Она сама попросилась в отпуск, и ей его дали без лишних вопросов. Начальник сказал, что пусть отдыхает, если что, потом отработает. Лучше всего Лена работала зимой и весной, а до ноября жила в депрессии. Лето, солнце, птички и смех убивали ее своей жизненностью, хотелось холода, чтобы стало темнее, чтобы она сама могла разглядеть тот свет, что еле-еле пробивался из нее.
Стук продолжился. Его стало больше, и Лена почти совсем перестала спать. Стучали даже днем, ломились в дверь так, что она вызывала полицию. Приезжал наряд два раза и больше не приезжал. Никто ничего не находил, даже дверь не была испачкана, а ведь она слышала, что ее пинают.
Егор рано вернулся домой и готовил ужин. Маша заберет детей из садика, а на следующей неделе они поедут в Турцию на три недели. Ему удалось выбить себе этот отпуск, Маша, наконец, долго не ворчала на него. Как она была в этом похожа на Лену, и почему он стал чаще вспоминать о бывшей жене? Нет, он о ней никогда не забывал. Ваня был похож на маму, особенно желанием и умением рисовать, но в остальном пошел в него, чему очень радовалась бывшая теща. Она первая после третьего срыва Лены, когда ее два месяца держали в лечебнице, заставила их развестись, а внука отдала папе. Это было очень тяжело для всех, особенно для двухлетнего Вани. И для Лены, она, правда, это все время скрывает.
[justify]– Алло, здравствуйте Ольга Николаевна, – Егор взял телефон и продолжил помешивать соус для спагетти. – Да-да, все хорошо. У Вани зубы выпадают… молочные, конечно, молочные… а у Катеньки все только начинается… Да, уже целых двенадцать… Давно, она мне не звонила… я тоже не звонил… А что случилось? … Так, понятно. А она это серьезно? … Хорошо, я проверю, не переживайте… Да, как вернетесь, возьмете ее в обработку… ах да, опять новый курс, я понял… Вот и хорошо, лучше, чтобы